Михаил Меньшиков. "Население увеличивается". А какое население?"

• "...оптимист особого, высокопревосходительного типа... Оптимизм не порок,—его следует счесть добродетелью,—добродетелью здоровья. С этой точки зрения Россию остаётся поздравить с тем, что она имеет жизнерадостного премьер-министра".
• "Пессимизм в публике и печати объявляется оппозицией, пессимизму приписываются самые чёрные умыслы,—из них главный,—намерение подорвать престиж власти".
• "Я не говорю об унынии, которое есть смертный грех, не говорю об отчаянии, которое всегда близко к сумасшествию. Оба эти состояния недостойны великой расы,—но есть состояние сомнения и тревоги, которое—называйте его как хотите—представляет благодетельную и даже благородную черту характера".
• "«Население увеличивается»,—но какое население? В.Н.Коковцов умолчал о том, что увеличивается по преимуществу инородческое население, поставленное у нас во многом в привилегированное положение".
• "Бодрость духа—чудная вещь,—её терять никогда не следует, но достигается она не успокоительными словами, а успокоительными действиями: большим трудом и могучею обороной".

24 мая 1912 г. Статья" Хорошие слова".

«Россия,—сказал В.Н.Коковцов ,—во всяком случае идёт вперёд, население увеличивается, потребности в различных условиях жизни растут, количество плательщиков растёт, количество предметов, облагаемых налогами, увеличивается». Вот основной вывод нашего министра финансов за последнее пятилетие, служащий основою его удивительного оптимизма.

Граф (с 30 января 1914) Влади́мир Никола́евич Коко́вцов (Коковцев) (6 [18] апреля 1853, Горна-Покровское, Боровичский уезд, Новгородская губерния — 29 января 1943, Париж) — русский государственный деятель, министр финансов в 1904—1905 и 1906—1914 годах, председатель Совета министров Российской империи в 1911—1914 годах. Действительный тайный советник. Представитель дворянского рода Коковцовых.

На этом выводе—помимо цифр бюджета—стоит остановиться, ибо г. Коковцов—глава правительства. Из всей нации после Верховной власти это человек, которого сознание и настроение всего могущественнее влияют (или могли бы влиять) на ход вещей.

Хотя наш премьер-министр принадлежит к числу наиболее плодовитых ораторов, хотя речи его принимают иногда стихийное по обилию течение,—но может быть именно по этой причине трудно разгадать, что же такое В.Н.Коковцов и чего от него можно ждать. В необозримой армии слов иного оратора часто не видишь предводителя их,—того руководящего принципа, того punctum movens (движущаяся точка, лат. - Ред.), который приводит их в движение. Тем драгоценнее для публики формулы вроде вышеприведенной. Читатель хоть с небольшим психологическим опытом сразу догадывается, что такое автор подобной формулы. Он оптимист, и оптимист особого, высокопревосходительного типа.

Оптимизм не порок,—его следует счесть добродетелью,—добродетелью здоровья. С этой точки зрения Россию остаётся поздравить с тем, что она имеет жизнерадостного премьер-министра. Однако жизнерадостность иногда бывает искусственной.

В маленьких чинах наши бюрократы склонны мрачно глядеть на Божий мир,—все погрешности бытия и, особенно, все язвы русской жизни для них очевидны, как на ладони. По мере повышения в чинах и должностях, психология меняется, меняется и философия, пока на вершине власти окончательно не устанавливается безоблачно-ясная погода.

На самых ответственных местах сановники не только не бывают пессимистами, но считают пессимизм единственной неприятной вещью на свете. Достигшему всех почестей человеку одно лишь портит жизнь: заявление о таких-то и таких-то недостатках его ведомства, о таких-то вопиющих упущениях. Не лучше ли было бы, если бы все были довольны—и внизу, и особенно вверху? Пессимизм в публике и печати объявляется оппозицией, пессимизму приписываются самые чёрные умыслы,—из них главный,—намерение подорвать престиж власти. Отсюда систематическое усилие высоких сановников делать вид, что всё у них не только в порядке, но даже в завидном порядке, и что если кто-то там, внизу, ворчит и стонет, то это просто невежды и злоумышленники.

Ничто человеческое нашему премьер-министру не чуждо. Заметный оттенок обще-казённого оптимизма лежит на многочисленных речах В.Н.Коковцова. С горечью он заметил по адресу всех недовольных:

«Мы чрезвычайно падки осуждать всё то, что у нас делается дома, и чрезвычайно неохотно смотрим даже на то хорошее, что иногда действительно достойно внимания».

Если чутьё меня не обманывает, этот упрёк направлен главным образом к печати, которая недостаточно расхваливает министров. Журналистам эту же фразу приходится постоянно слышать в частных беседах с представителями власти. Мне кажется, «падкость на осуждения», если она существует, воспитана ни чем иным, как излишним обилием материала для отрицательной критики.

Для печати,—верьте,—большой праздник подметить какое-либо светлое явление, но что же делать, если большие праздники вообще редки. Не только у нас,—везде на свете серые будни преобладают. Не у одних у нас существуют оппозиция и держится довольно прочно политический пессимизм.

Я не говорю об унынии, которое есть смертный грех, не говорю об отчаянии, которое всегда близко к сумасшествию. Оба эти состояния недостойны великой расы,—но есть состояние сомнения и тревоги, которое—называйте его как хотите—представляет благодетельную и даже благородную черту характера.

Сомнение есть повышенная требовательность ума, тревога—повышенная требовательность нравственного чувства. Оба качества предостерегают человека от недостойных положений оказываться в дураках или ещё того хуже. Оба стража—разум и совесть—путём неудовлетворённости вырабатывают себе зоркость, позволяющую избегать опасностей.

Печать не исполнила бы своего долга, если бы не была выразительницей этих двух общественных состояний. Когда-то, порабощённая чиновничеством, русская печать составляла хвалебный хор при казённых канцеляриях, но ничего хорошего, «окромя дурного», как говорит народ,—из этого не вышло. Привыкшей к славословиям старой бюрократии нашей всё чаще и чаще приходится самой делать себе посильные комплименты. Занятие едва ли серьёзное...

Несомненно, в каком-то важном отношении В.Н.Коковцов прав, уверяя, что Россия «во всяком случае» идёт вперёд. Всё живое идёт вперёд—в гору или под гору, это другой вопрос. Любопытен критерий нашего прогресса в устах главы правительства: «Население увеличивается». Кажется, это неоспоримо, хотя перепись ещё не успела отметить, как отразились на росте населения такие катастрофы, каковы несчастная война, революция, громадная эмиграция в Сибирь и Америку.

Я лично, вопреки некоторым философам, считаю увеличение населения благом и двойным благом для такой пустынной страны, какова Россия. Каждый взрослый человек есть пара рабочих рук, единица энергии, которою Россия ещё страшно не насыщена. Но рост народный—благо лишь в том случае, когда труд народный организован, иначе тот же рост делается несчастием. При отсутствии работы пара рабочих рук превращается в один голодный рот, и миллионы таких ртов слагаются в национальную опасность.

В.Н.Коковцов, к сожалению, не коснулся этой стороны вопроса. Похвастаться организацией труда народного наше правительство никак не может. Великая реформа землеустройства предпринята, но находится всё ещё в зачатии своей задачи.

Другая—ещё более великая реформа—орошение земель (в особенности засушливого юго-востока) ещё не поставлена на очередь. До сих пор возможны голодные бедствия вроде того, что вынуло у одной лишь казны до 150 миллионов в этом году. Многие великие народные промыслы падают, заменяясь другими, менее устойчивыми и менее производительными. Сказать: население увеличивается, не оговорившись, богатеет оно или беднеет, значит сказать лишь половину утешительной истины. При упадке народного труда увеличение населения—это размножение нищих, и рост не силы страны, а её слабости.

Ещё одна необходимая поправка. «Население увеличивается»,—но какое население?

В.Н.Коковцов умолчал о том, что увеличивается по преимуществу инородческое население, поставленное у нас во многом в привилегированное положение.

Быстро увеличивается население Финляндии, государственные расходы которой чрезвычайно облегчены на счёт коренного русского населения. Быстро увеличивается население Польши и Прибалтийского края, поставленных в отношении к России в роль аванпостов промышленной Европы.

Переселившись к нам из-за границы, иностранные капиталы избегают таможенных обложений и превращают западные инородческие окраины в своего рода метрополию, рассматривающие Россию, как свою колонию. На великорусский центр правительство тратит давно уже значительно менее забот и средств, нежели на плохо покорённые окраины,—и в результате культура коренной России начинает сильно отставать от окраинных культур,—а вместе с культурой отстаёт и удельный вес населения, его плотность.

Не имея сил отказаться от гибельной системы «пьяного бюджета», казна путём винной монополии истощает преимущественно русский центр, ибо инородческие окраины (в особенности мусульманские) отличаются сравнительной трезвостью. Как уже давно отмечено статистикой, государственное племя наше, по преимуществу несущее на себе тяжесть Империи, местами близко к вырождению, а местами клонится даже к вымиранию. Не только нигде в свете, но нигде даже в России нет такой чудовищной детской смертности, как в великорусском центре, между тем ни правительство, ни Г. Дума до сих пор ровно ничего не сделали, чтобы хоть немного ослабить это бедствие. В итоге голодных лет, почти непрерывно свирепствующих эпидемий и аграрного расстройства в одичавшей общине статистика отметила сильный рост населения окраин и почти остановившийся прирост русского центра.

Как видите, в своём голом виде формула В.Н.Коковцова не бросает на Россию слишком розового света. Население и богатство могут действительно увеличиваться, но у не русской части России,—что касается господствующего племени, то дело стоит, кажется, совсем наоборот.

Я очень хотел бы убедительного опровержения этой пессимистической догадки. Ошибиться большое счастье, если это в пользу своего народа,—но пока нет данных за здоровый прогресс в русском центре, а есть данные, говорящие за больной прогресс.

Всё растущее потребление алкоголя начинает признаваться несчастием даже автором блистательной винной реформы, гр. С.Ю.Витте.

Ничего, говоря вообще, нет приятнее и даже полезнее присутствия здоровых людей в обществе. Наличие светлого оптимизма, если он хорошо обоснован, составляет оздоровляющую силу. Но в жизнерадостной формуле премьер-министра взят, мне кажется, слишком общий и потому слишком безжизненный итог. «Количество плательщиков растет,—заявляет г, Коковцов,—количество предметов, облагаемых налогами, увеличивается»,—стало быть, ура! Всё идёт к лучшему в этом лучшем из миров.

Но кто такие эти исправные плательщики? Может быть, это разбогатевшие на счёт народа Евреи, разного рода мироеды, ростовщики, ликвидировавшие свои усадьбы помещики, перешедшие на усиленный оклад чиновники и т.п. В наше кипучее время, когда старое общество лихорадочно перестраивается, правительство целыми десятилетиями не в состоянии заметить громадных перемен и явлений, например, еврейского нашествия в коренную Россию, стремительного развития социализма в рабочих массах, огромного роста преступности и т.п.

В такие времена казначейские подсчёты ровно ничего не говорят или заслуживают, по крайней мере, самой детальной проверки. В глазах г. Коковцова достаточно, что ежегодный бюджетный X всё растёт и растёт, и ему не приходит в голову развернуть формулу и перейти от решения к заданию. Если бы он попытался это сделать, то может быть сквозь розовую атмосферу общей обстановки он подметил бы грозовые тучи, и не только на внешнем горизонте, но и близко к зениту.

Тяжело сказать, но в словах солидного и уравновешенного нашего премьер-министра начинает звучать, в качестве министра финансов, самоуверенность, не лишённая как будто даже оттенка легкомыслия. Из его речей выносишь впечатление, что не только сейчас у нас блестящие финансы, но и впредь они обещают быть блистательными. Отсюда рискованная отвага на большие, хотя бы и не совсем обоснованные предприятия.

«Понадобится полмиллиарда—дадим,—денег у нас—куры не клюют». Таков тон оптимистических заявлений,—но хорошо ли это? Не напоминают ли они тех лет финансового управления С.Ю. Витте, когда широчайшим образом сыпались миллионы на разные коммерческие и промышленные предприятия, и когда не находилось денег на культурные и военные нужды страны?

В отличие от гр. Витте, В.Н.Коковцов охотно даёт деньги на оборону страны, но оборона, однако, очень плохо подвигается вперёд. Не лишён возможности случай, что миллиарды будут истрачены, а Россия, по примеру прежних лет, окажется не готовою к войне—и на море, и на суше. Уже одно это обстоятельство бросает тень на блеск правительственного оптимизма.

Можно ли поручиться за ежегодно растущий процент увеличения дохода, если первая же неожиданная война может подвести нас к краю пропасти? Если бы В.Н.Коковцову донесли, что стены Государственного банка рухнули и знаменитая «золотая наличность» оказалась на улице, он, вероятно, подождал бы брать оптимистический тон, а поспешил бы распорядиться оцепить золотую гору и предохранить её от расхищения. Но вся Россия до некоторой степени напоминает эту очутившуюся на улице золотую наличность. Ограда вокруг нашего царства сделалась слишком призрачной.

Что толку, что население растёт? Судьба Индии и Китая с более, чем у нас, огромным населением, доказывает, что многолюдство само по себе плохая защита.

Что толку в растущем бюджете и даже растущей золотой наличности? В качестве министра финансов В.Н.Коковцов может похвастаться пред собой, как пред премьер-министром, блестящей бухгалтерией казначейства, но в качестве премьер-министра он мог бы сделать внушение себе же, как министру финансов: одна бухгалтерия ещё не делает государственности.

Необходимы не горы золота на бумаге и даже в подвалах,—необходима прежде всего защита, хотя бы бедных средств, а затем творческая организованность последних. Нужны, конечно, миллиарды на флот, но ещё раньше нужна уверенность, что флот этот осуществим. Необходимы миллиарды на армию, но с условием, чтобы армия наконец сделалась тем, чем она должна быть. А разве не нужны миллиарды на орошение и всякого рода мелиорации? Разве не нужны они на переход к более трезвой системе обложения? Разве не нужны они на развитие страхования народного труда, на развитие мелкого кредита, на развитие подъездных и просёлочных путей, на создание того внутреннего океана рек и каналов, система которых требуется нашим главным народным промыслом,—хлебной торговлей? Разве не нужны миллиарды на разработку горных богатств? Разве не нужны они на просвещение народное и на совсем заброшенное религиозное воспитание?

Вообще, при грандиозном нашем бюджете, куда ни взгляни, поражает отсутствие капитала, и кажется всего меньше его там, где должно бы быть всего больше,—в народной толще. «Недостаток средств»—этот роковой приговор хоронит нашу культуру в тысяче её побегов. Недостаток средств не позволяет ни крестьянину вспахать как следует своё поле, ни военному министру завести хорошие ружья. Но если в самом деле стихийный недостаток средств парализует и труд, и оборону, то как же примирить с ним золотисто-розовое утро благополучия, описываемое в бюджетной речи В.Н.Коковцова? Как примирить надежды на солнечный день и даже не день, а целые годы предстоящего нам будто бы невозмутимого финансового прогресса?

Бодрость духа—чудная вещь,—её терять никогда не следует, но достигается она не успокоительными словами, а успокоительными действиями: большим трудом и могучею обороной. Одна из только что погибших империй погибла от избытка бездеятельного оптимизма. Я говорю о «Стране Утреннего Спокойствия», которую иначе называли Кореей.