Девятая рота
Глава пятнадцатая
Через несколько дней после выхода из пролива Лаперуза Лёнька проснулся утром и, к своему удивлению, в иллюминаторе увидел вместо обычной картины «Море до самого горизонта» - землю.
Наверное, так радовались только моряки Колумба, когда обнаружили по курсу «Санта-Марии» берега нового континента.
Точно так же запрыгал и Лёнька.
— Вася! — чуть ли не закричал он, толкая ещё спящего Василия. – Смотри! Земля!
На что получил ответ, вернувший его в полутёмную каюту, где с коек на него смотрели недовольные физиономии друзей.
— Чё скачешь, дурень? — недовольно ворчал Василий. – Камчатка это. По расписанию мы должны после обеда зайти в Питер.
— Какой Питер? – не понял его Лёнька, потому что в его понятии Питером называли только Ленинград.
— Какой, какой… — пробурчал Василий, вылезая из койки. – Камчатский. Вот какой.
— Так это же… — продолжил удивляться Лёнька, но Василий, прежде чем выйти из каюты, повернулся к нему и напомнил:
— Есть ещё Петропавловск-Казахский, к вашему сведению, сэр, а не только Петропавловск-Камчатский.
С коек Миши и Серёги последовали соответствующие колкие замечания, но Лёнька на них не отреагировал и приник к иллюминатору.
От самого борта судна да берегов простиралось тёмно-синее море, покрытое редкими барашками, а там, где оно заканчивалось, виднелся жёлтый скалистый берег. Скалистые горы пиками поднимались от самого моря, а по мере удаления от кромки берега на них проступала тёмно-зелёная растительность. Только что это за зелень, Лёнька без бинокля разглядеть не мог. Тут ему оставалось только включить всё своё воображение и представлять себе нетронутую природу Камчатки с её зарослями стланика, сосновых и лиственных лесов.
Вдали находился не берег с холмами, покрытыми тайгой. То, что открылось перед ним, Лёнька ещё никогда не видел, поэтому быстро оделся и вышел на прогулочную палубу.
К счастью, она оказалось пустой и через огромные окна он продолжил любоваться красотами природы.
Берег взымался ввысь острыми пиками гор, выглядевшими на голубом небе, словно нарисованные неизвестным художником картинки, чётко отпечатавшиеся на его девственно-голубом фоне.
То тут, то там в поле зрения попадались вулканы. Они отличались от остальных гор срезанными вершинами и кое-где выходящими из их вершин дымками.
Склоны вулканов у оснований покрывались снежным покрывалом, а сами вершины в утренних лучах солнца отблёскивали чернью.
Остальные горы, выстроившиеся частоколом, зеленели склонами, и только самые высокие из них у вершин переливались искрящейся белизной снега.
«Какие же они высокие, если их вершины в снегу», — невольно подумалось Лёньке.
Ведь, как он помнил по Кавказу, снег на горах летом там лежал на высотах более трёх тысяч метров.
«Да не может быть, чтобы это были трёхтысячники! — сам с собой спорил Лёнька и пришёл к выводу: — Это, наверное, природа здесь такая суровая. Ведь Камчатка же намного севернее Кавказа».
Но долго любоваться красотой ему не пришлось.
На палубу выползли проснувшиеся пассажиры и своими криками и возгласами нарушили величественную картину моря и суровой природы Камчатки, возникшую в воображении Лёньки.
Пришлось спуститься в каюту и вместе со всеми парнями идти на завтрак.
Николай Васильевич от своих намерений отказываться не собирался, поэтому путь курсантов-практикантов оставался прежним – на чистку льял туннелей.
Желание вновь лезть в льяла у Лёньки полностью пропало, а особенно после увиденных красот побережья Камчатки.
Чувствовалось, что и парни не испытывают трудового энтузиазма. Прежний задор по опустошению льял от грязи исчез, а дух соревнования скатился ниже ватерлинии, а так как парни в действительности находились намного ниже её, то и настроение оказалось соответствующим. Поэтому каждый из присутствующих пытался любым способом избежать путешествия под плиты.
Васька с Серёгой устроились на перевёрнутых вёдрах и вспоминали о преподавателе физики, требовавшей от них невозможного при сдаче последней сессии и завалившей больше половины группы. Даже Миша, самый сообразительный «головастик», и то сдал физику только на четвёрку. Что уж тут говорить о Ваське и Серёге, радовавшихся задрипанному трояку, полученному из рук беспощадной Бабыниной.
Едва дождавшись кофе-тайма, парни бросили инвентарь на плитах и вывалили на палубу.
В это время судно как раз, сделав поворот, направилось на вход в Авачинскую бухту.
За кормой остался белый шлейф кильватерной струи, изогнутый чуть ли не на девяносто градусов. Судно снизило ход, и прежняя небольшая вибрация корпуса, всё время присутствовавшая во время перехода, исчезла.
Справа ещё оставалась видна гладь океана, распростёршаяся до самого горизонта и ослепительно блестевшая под яркими лучами солнца. А слева возвышался скалистый берег, с видневшейся вдали цепью островерхих гор, украшенной снежной вершиной громадного вулкана.
Лёнька с Василием, удобно устроившись на кормовой швартовной палубе, с восторгом смотрели, как «Орджоникидзе» осторожно входил в бухту.
— Ничего себе, какая красотища! — не сдержал переполняющих его эмоций Лёнька.
— Это ещё ерунда, ты посмотри, что сейчас будет по правому борту. — Василий поднялся с бухты швартовных тросов, где они сидели и поманил за собой Лёньку.
Перейдя на правый борт и облокотившись на планширь, они рассматривали открывшийся берег с такими же скалистыми берегами, покрытыми редкой растительностью, и небольшими бухточками, о скалы которых разбивались океанские волны. Всё то же самое. Даже вздымающиеся за скалами пологие сопки с тёмно-зелёными склонами не казались им уже чем-то необычным.
Но самым неожиданным оказалось то, что невдалеке от берега из воды возвышались три узкие островерхие скалы, стоявшие чуть ли не на курсе судна.
— Ого! – неожиданно вырвалось у Лёньки при виде девственной красоты скал.
Вершины их, как будто заточенные огромным великаном, в руках которого находился невероятных размеров обрабатывающий инструмент, возвышались пиками из воды. А сами скалы, как три упрямых человека, слегка наклонились вперёд, встречая невзгоды, несущиеся из открывающегося перед ними океана. А тот, не щадя этих трёх упрямцев, кинувших ему вызов, сметал с их поверхности любую растительность и только чайкам позволял передохнуть на безжизненных склонах.
Вот и сейчас сине-зелёные океанские валы накатывались на их основания, высоко вздымались и опадали каскадами брызг к ногам непокорных упрямцев.
— Да-а, — невольно протянул Лёнька. – Вот это красота! – И восторженно посмотрел на Василия.
— Это тебе не хухры-мухры, — довольно отреагировал Василий на реакцию Лёньки, – это Три брата! – объявил он, подняв указательный палец над головой с такой гордостью, как будто эти скалы принадлежали лично ему, а он сделал подарок Лёньке, чтобы тот на них полюбовался.
— Точно, как три брата, — согласился с ним Лёнька и продолжил разглядывать чудо природы, пока оно не скрылось по корме.
«Орджоникидзе» к причалу по каким-то причинам, не известных Лёньке, не пошёл, а, бросив якорь, встал невдалеке от берега.
Наступило время обеда. Рабочий день у главных «работяг» судна закончился и они, помывшись и переодевшись, дружно двинулись в столовую команды, где смогли насладиться дарами, на которые способны искусные судовые повара.
Погода на удивление стояла солнечная и безветренная, поэтому парни после обеда поднялись на прогулочную палубу.
Из-за непривычной жары скинули верхнюю одежду и, оставшись в лёгких брюках, с интересом осматривались на рейде, где «Орджоникидзе» ждал пассажиров.
День оказался на удивление тихим и солнечным. Ни единое дуновение ветерка не тревожило гладь Авачинской бухты. На рейде стояло несколько БМРТ и только каждые пару часов рейдовый катер обходил траулеры, забирая пассажиров и отвозя их на берег.
С прогулочной палубы, где расположились парни, они любовались голубыми просторами бухты, городом и его улицами, каскадом ниспадающих с вершин сопок к порту.
А над городом и портом возвышались две громадные горы. Казалось, что они находятся рядом с городом. Выйди за него — и ты окажешься у подножья этих величественных творений природы. Склоны гор, несмотря на середину лето, покрывал снег. А вершина одной из них оказалась ровно срезанной, как будто какой-то великан острой саблей прошёлся по ней, ровно срезав её верхушку, а потом сабля у него затупилась, и он уже повреждённым оружием кромсал вершину второй горы.
Знатоки местных достопримечательностей сразу просветили Лёньку, что это и есть знаменитые Авачинский и Корякский вулканы.
Над Корякским вулканом из скошенного кратера поднимался беловатый дымок.
Обратив на него внимание, Лёнька поинтересовался у парней, выстроившихся вдоль лееров прогулочной палубы и осматривающих окрестности:
— И что, эти вулканы действующие?
— Ещё какие действующие, — хмыкнул кто-то из них. – Тут по несколько раз в год весь город трясётся.
— И чё, разрушения бывают? – продолжал допытываться Лёнька.
— Особых нет, потому что дома везде построены сейсмостойкие, — с видом знатока ответил на Лёнькин вопрос Миша.
— А ты откуда знаешь? — пытался докопаться до истины Лёнька.
— Дядька у меня тут живёт, — пояснил Миша. – Вот когда он последний раз приезжал к нам в гости, то многое рассказал и про землетрясения, и про цунами в Северо-Курильске. Правда, давно оно было, лет двадцать с гаком назад.
Лёньке интересовался всем в этом новом для него месте, поэтому, как губка, впитывал в себя всю новую информацию.
Вскоре к судну подошёл катер с пришвартованной к его борту баржой. На неё по вываленному трапу сошли пассажиры, доставленные лайнером в родной город, а пассажиры, следовавшие на Чукотку, взошли на борт.
Как только оформление прибывших пассажиров закончилось, «Орджоникидзе» поднял якорь и вновь направился на выход в открытый океан.
Лёнька сбегал в каюту за фотоаппаратом и предложил парням сфотографироваться на фоне бухты, кекуров и вулканов.
Парни не отказались и, устроившись на планшире над правым крылом мостика, сделали общее фото.
Но Лёньке захотелось чего-то особенного, и он попросил Василия:
— Вась, а давай я залезу на трубу, и ты меня там щёлкнешь.
— Без проблем, — как всегда веско отреагировал Василий на его просьбу.
Оставив фотоаппарат в руках Василия, Лёнька помчался на трубу. Знакомыми путями быстро взобрался на неё и, встав у самого края ограждения, прокричал вниз:
— Вась, давай снимай!
Увидев, что Василий готов сделать снимок, Лёнька поднял согнутую в локте правую руку и помахал ею, как бы прощаясь с Петропавловском-Камчатским. В этот момент Василий и сделал снимок, прокричав в ответ:
— Всё! Слезай! Я сфотал!
Но Лёньке совсем не хотелось уходить с трубы, потому что перед ним открылся захватывающий вид.
«Орджоникидзе» не спеша проходил мимо Трёх братьев и те, как бы прощаясь с ним, в преклонённой позе предупреждали, что впереди, в открывающемся океане, его могут встретить шторма, беды и напасти, о которых он ещё ничего не знает.
Но сейчас ничего не предвещало каких-либо бед. Солнце палило с такой силой, что Лёньке казалось, будто он находится не на Камчатке, а где-нибудь на побережье Чёрного моря.
Море раскинулось безбрежной голубизной, уходящей вдаль и где-то в бесконечности, сливающейся с куполом неба. Небольшие светлые облака, как будто, скатывались с него и сливались с кромкой воды, далеко-далеко у самого горизонта, становясь единым целым.
Овеваемый встречным ветром Лёнька наслаждался тем, что видел. Ему даже не мешал надсадный гул снопов газов, вырывающихся из выхлопных труб главных двигателей за его спиной. К этим звукам он уже как-то привык и почти не замечал их.
От ощущений красоты и бесконечности ему захотелось широко раскинуть руки и во всю глотку закричать: «А-А-А!» Но он сдержал себя от такого необдуманного поступка, потому что внизу, на прогулочной палубе, находились его новые друзья, которые могли бы его неправильно понять.
Поэтому он слез с трубы и присоединился к весело беседующим парням, обсуждавших красоты Камчатки.
Конец пятнадцатой главы
Полностью повесть «Девятая рота» можно найти на сайте:
https://ridero.ru/books/devyataya_rota/