Автор рассказа: Эдуард Аланпоев
На канале есть также и видео с озвучкой этого рассказа:
Подписывайтесь также на наши каналы в YouTube, RUTUBE и Telegram – там тоже много интересного:
– YouTube: https://www.youtube.com/@SkeletonJackHorror
– RUTUBE: https://rutube.ru/channel/38106105/
– Telegram: https://t.me/skeletonjackhorror
А теперь поехали!
Ночь Творила
Лес у Верхней Яры был чужим. Не просто глухим или диким — чужим. Он не принимал человека. Даже летом отсюда не уходил промозглый осенний холод, а трава росла криво, будто избегая солнечного света. Деревья тут стояли слишком тихо, словно прислушиваясь к чему-то под землёй.
Пожилые рыбаки и охотники обходили это место стороной, и даже звери не решались заходить в эту чащу слишком глубоко, видимо, чувствовали: там под землёй кто-то дышит. Тихо. Редко. Но дышит.
Пётр Мартынович знал этот лес лучше всех. Он заходил в него каждый год. В одну и ту же ночь — в ночь на Ивана Купалу, называемую в народе Ночью Творила. Ходили поверья, что в эту ночь активизируется вся окрестная нечистая сила. А народ зря не скажет.
Молчаливый Пётр Мартынович жил на окраине деревни один. Местные его сторонились. Роста он был огромного, сила в нём кипела богатырская. Но мрачный он был, нелюдимый. У него не было ни семьи, ни даже собаки. Зато при нём всегда был топор — старый, с чёрным пятном на рукояти, и кожаный мешочек, что всегда висел на его груди, даже в бане. Когда-то отец передал ему этот мешочек со словами:
— Никогда не открывай. Только в ту самую ночь. И только там.
— А что внутри? — спрашивал тогда ещё молодой и наивный Петя.
— Часть долга. Нашего. За то, что живём тут.
Куча вопросов тогда крутилось в голове юного Петра, но задать он их так и не решился. Не успел. Отец его после того разговора почти сразу и помер. Без мешочка этого его словно все жизненные силы покинули. Сгорел буквально за неделю. Так и не рассказал он сыну, как это бремя передать можно, да деревенских не погубить.
Не раз уже Пётр Мартынович приходил на это место со своей мрачной миссией, поэтому сразу почувствовал: в этот раз что-то нет так. Обычная прохлада теперь сменилась какой-то липкой, вязкой даже, жарой — по-другому и не скажешь. Лес тоже был какой-то не такой — будто смотрел на него, оценивал. Как старый враг, затеявший новую каверзу, но пока не раскрывший своих намерений.
Тем не менее Пётр шёл, не мог не идти. Шаги были тяжёлыми. Косточки пальцев ныли, мешочек жёг грудь. У нужного места — в низине за двумя сухими елями — земля пахла так, как пахнут давным-давно закрытые погреба. Мужчина остановился. Достал мешочек. Развязал.
Внутри оказался детский зуб — пожелтевший, гладкий, как речная галька. Тонкой нитью к зубу была привязана крохотная косточка, почерневшая от времени.
Пётр положил этот мрачный амулет у оплавленного креста, почти сросшегося с землёй. Металл, вопреки всем ожиданиям, был тёплым, горячим даже. Под ним зиял провал, затянутый мхом, словно шрам на теле леса.
— Забирай, — прохрипел Пётр. — Я пришёл. Как каждый год. Я так больше не могу. Забирай меня… Но… не трогай других.
В ответ — лишь тишина. Недобрая какая-то. В тот момент он это отчётливо почувствовал — что-то явно пошло не так.
Костяной амулет дрогнул. Воздух сгустился, земля под ногами напряглась, как кожа перед разрывом.
Из провала донёсся скрежет. Зубов? Костей?
Пётр пошатнулся. И тут на него стремительно напала какая-то сила. Невероятная, тёмная, безжалостная. Его тело вывернуло, сердце неестественно дёрнулось в груди. На секунду он подумал, что умирает, и в каком-то смысле так и было. Он был готов к смерти, даже ждал её, как избавление. Но нет, тёмные силы с ним ещё явно не закончили. Он падал в темноту. В глубину. Внутрь себя.
Где-то далеко прозвучал голос:
— Долг оплачен. Ты больше не нужен. А дверь открыта.
Он закричал. Но звука не было. А вот глаза остались открытыми — чёрные, как дёготь.
Он встал во весь рост.
Он был уже не Пётр.
Примерно в десяти километрах от того проклятого места в другом конце леса «Нива» вынырнула из пыли и встала на опушке недалеко от лесного озера. Из машины вывалились трое парней в футболках, с бутылками и музыкальной колонкой и одна девушка — Оля, в косухе, с венком на голове и усталым взглядом.
— Ага, вот здесь и заночуем! — крикнул Тоха, размахивая фонарём и захлопывая багажник. — Затусим в честь Купалы!
— И чего-нибудь натворим в честь Творилы! — прогоготал Вова.
— Клоуны вы! Купала — не праздник, — пробормотала Оля, сжимая в руке рябиновый крестик. — И Ночь Творилы — не повод для шуток. Это граница. Ночь, когда мир истончается.
— Оль, да перестань уже. Дай отдохнуть пацанам, — приобняв девушку, проговорил Саша. — Расслабься. Отдохни. Посидим тут до утра. Искупаемся. Природа, костёр, алкоголь. Что может пойти не так?
— Ага, точно. Будь проще, душнила! — с саркастической улыбкой выкрикнул Вова, который, похоже, был уже навеселе.
— Вован, давай тоже попроще. Не приставай к ней, — встал на защиту девушки Саша.
Оля же просто промолчала. Только ещё крепче сжала рябиновый крестик на груди. Показалось, запахло полынью.
Костёр вспыхнул. Лес зашумел. Саша пошёл искупаться, чтобы отдать дань тому самому Купале. Оля в воду не пошла. Не решилась, наслушавшись бабушкиных баек. А Вова с Тохой купаться просто не хотели. Их интересовала только жидкость в их бутылках.
Стоило подростку ступить в воду, как это почувствовало проснувшееся совсем недалеко нечто. Оно впервые за сотню лет вдохнуло человеческой грудью. И этот вдох был голодным, алчущим.
Костёр весело трещал. Над углями жарился зефир, бутылки с алкоголем стремительно пустели, а смех становился слишком громким для этой ночи. Где-то подальше, за полем, куковала кукушка. Время шло к полуночи.
Оля почти не ела и вовсе не пила. Сидела чуть в стороне, тень от огня плясала на её лице. Глаза девушки время от времени скользили по деревьям. Она ждала. Сама не знала чего, но внутри росло неприятное чувство.
— Слушай, Оль, а классный у тебя венок. Как там твоя бабка говорила? Если венок пустить по воде — суженый найдётся? — Вова засмеялся, щурясь, как пёс, который думает, что все вокруг — игра.
— Или уже нашёлся? — ехидно добавил Тоха, переводя взгляд на Сашу, сидевшего рядом с девушкой.
— Да идите вы, — отреагировал Саша на комментарии друзей.
Девушка обвела парней серьёзным взглядом.
— Если венок тонет — умрёт кто-то. Если плывёт назад — смерть где-то рядом, — проговорила девушка, поочерёдно глядя в глаза Вовы и Тохи.
Парни на секунду замолчали и перестали смеяться.
— Ну, ты и готка, — фыркнул Вова. — Я, пожалуй, пойду поссу. Венок себе оставь.
Он ушёл в чащу. Костёр продолжал потрескивать. Смех вернулся в компанию. Но стал тише.
Вова брёл между деревьев, злясь на комаров и на себя. Природа его раздражала. Оля его раздражала. Саша, прилипший к этой кайфоломке его раздражал.
— Всё это — идиотизм какой-то. Нафига Саня эту девку притащил. Сплошной облом с ней, — бормотал справляющий нужду Вова.
И тут он услышал, как за спиной хрустнула ветка.
— Эй? Кто там? — нервно бросил он. — Саша, ты? Тох? Пацаны, не смешно!
Никто не ответил. Только шаги. Ровные, тяжёлые. Походило на то, что кто-то шёл босиком по сырой земле.
Вова резко повернулся. И увидел фигуру. Высокую. Очень широкую в плечах. Лицо — в тени. Только глаза... нет, не глаза — провалы, чёрные, как дыры, смотрели прямо на него.
— Э, мужик… ты чего? — прохрипел Вова, отходя назад.
Фигура шагнула вперёд.
И снова.
И снова.
Без слов. Без жестов.
— Слышь, отвали, я сейчас... — договорить он не успел.
Массивный силуэт вздрогнул и с чудовищной скоростью бросился на подростка. Тяжёлая рука ударила Вову в грудь так, что тот отлетел на полтора метра и ударился о сырой ствол дерева. Он услышал хруст рёбер. Его рёбер. Далее — вдох, полный крови, и мощные пальцы, сжимающие его горло.
— Н… не… — хрипел подросток.
Фигура наклонилась к нему. Что-то прошептала ему на ухо. Но то не были слова, то был шум корней, звук земли, затаившей дыхание.
Потом — треск. Голова Вовы безвольно повисла, а из глаз потекла тьма.
— Что-то он долго, блин, ссыт, — проговорил Тоха, бросив палку в костёр.
— Может, уснул под ёлкой, — ответил Саша. — Помнишь, как в девятом после линейки.
— Пойду гляну, — буркнул Тоха, вставая. Взял фонарь и пошёл в темноту.
Оля приподнялась, глядя вслед уходящему во тьму парню. С каждой секундой у неё внутри всё крепче сжимался узел из боли и страха. Она не слышала криков. Но слышала тишину, слишком неправильную, как ей казалось.
Минуты через три Тоха вернулся. Без Вовы. В глазах читалась тревога и страх.
— Его нет, — выдавил он еле слышным шёпотом, переходящим в панику. — Я нашёл только его… телефон. Он… разбит. И на земле… кровь… Много.
Все застыли.
— Это… может, он упал? — прошептал Саша. — Или зверь? Медведь?
— Нет, — сказала Оля. Голос её был тихим, но уверенным. — Это не зверь. Это оно. Оно проснулось.
— Что? О чём ты? — встревожено выдавил вопрос Саша.
— В каждом лесу есть такое. Оно старше людей. Оно живёт под землёй. Его держали там. Долго. Каждый год кто-то должен приносить дары. Это обряд такой. Но, если он вырывается — он ищет плоть. Тело. Мужчину. Сильного. Чтобы видеть. Чтобы жить.
— Да что ты несёшь такое?! Ты с ума сошла?! — выкрикнул Тоха. — Это бред!
Оля посмотрела в огонь.
— Может, и бред. Но в лес сейчас я тебе идти не советую.
Подростки замерли.
Из леса донёсся хруст веток. К ним двигалось что-то большое. Двигалось уверенно, без спешки.
И тогда, наконец, им всем стало по-настоящему страшно.
Костёр погас сам собой. Не было ни ветра, ни дождя — будто кто-то просто забрал огонь, как свет из глаз умирающего. Остатки углей продолжали потрескивать в темноте, но их уже никто не слышал.
Сашу забила крупная дрожь. Он пока ничего не понимал, но точно знал: что бы ни случилось с Вовой — это больше, чем просто зверь. И Олины слова начали отдаваться в голове не бредом, а эхом.
— Надо уходить, — сказал он. — Быстро. Пока не...
Слово не успело сорваться с губ. Из леса донёсся громкий треск, треск ломающихся деревьев. Саше показалось, что он даже видел качающиеся кроны старых берёз.
Оля одной рукой схватила свой рюкзак, другой Сашин локоть и, увлекая за собой парня, крикнула:
— К машине!
Саша поддался, и молодые люди побежали. Быстро. Тоха следовал за ними. Когда они подбежали к «Ниве», оказалось, что машина уже была открыта. Дверь распахнута настежь, сиденье порвано. Весь салон был искорёжен, руля не было вовсе.
— Моя тачка! — закричал Тоха. — Какого чёрта! Что это?!
Он обернулся — и в тот момент из леса вышел силуэт. Высокий. Подросткам показалось, что он просто громадный. Это был Пётр Мартынович. Или то, что теперь жило вместо него.
Он шёл, не спеша. В руке топор. На лице — ничего. Никаких эмоций. Просто пустота.
Тоха закричал и бросился в чащу. Остальные — за ним.
Бегство было сумбурным. Лес будто двигался, менялся. Ветви хватали за одежду, тропы путались, корни вились под ногами.
Через несколько минут отчаянного побега Тоха обнаружил себя в полном одиночестве. Саша и Оля, похоже, отстали. Или он побежал куда-то не туда. Где он? Темнота, деревья. Тропы не видать. Он начал крутиться по сторонам и, оступившись, покатился вниз по какому-то довольно крутому склону. Он даже и понять не успел, что умер, размозжив голову о здоровенный булыжник на дне оврага. На радость ночным духам вскоре ручеёк, протекавший в той низине, окрасился яркой молодой кровью.
Саша хотел вернуться, найти пропавшего друга, но Оля крепко держала его за руку.
— Нет. Его уже нет. Поверь мне. Мы не спасём никого. Можем попытаться спасти только друг друга.
Они побежали дальше. Бежали до тех пор, пока не выбились из сил. Тишина. Только их сбивчивое дыхание и хрипы. Лес нависал над ними, мрак заползал в их молодые души.
Немного отдышавшись, в лунном свете за оврагом они рассмотрели некий силуэт, строение — похоже, дом. Решились подойти ближе. Это была скорее хижина. Старая, деревянная, покрытая зеленью, с выбитыми окнами.
— Это… — прошептала Оля. — Я думаю, это его дом.
— Чей? Этой дичи?
— Охотника. Бабушка рассказывала о нём. Он жил здесь очень давно. Потом исчез. Только крест в земле. Это была печать. Его тело не нашли, но бабушка говорила, что тело — это ключ.
Они вошли внутрь. В хижине было очень влажно. Пол под ногами скрипел. На стенах висели охотничьи трофеи, ружья, сети. Всё это проржавело, было покрыто мхом и толстым слоем пыли.
На трухлявом столе подростки обнаружили чудом уцелевший пергамент. Что-то на нём было написано. Молодые люди не сразу разобрали текст — почерк был неразборчив, буквы скособочены. Но смысл они вычленили.
«Я не удержу его. Он просыпается каждую ночь. Каждую ночь он становится сильнее. Он смотрит через мои глаза. Если ты читаешь это — ты должен знать: он боится крови купальщика и венка. Сожги. Сожги до костей. Пока солнце не встало».
Оля вытерла лоб. Нащупала венок на голове. Бабушка знала. Сказала, чтоб без венка в эту ночь из дома выходить даже не думала.
— Каждый год в Ночь Творила духи пытаются покинуть свой мир. В эту ночь границы максимально истончаются. В каждом лесу есть свои духи и свои хранители. Хранитель этого леса, судя по всему, не справился. Нам придётся делать его работу.
— Какую работу?! И что это значит?! Я вообще ничего не понимаю. Венок, кровь… Как это вообще работает?! — кричал Саша.
— Я тоже не совсем понимаю, но давай попробуем следовать инструкциям. Венок есть. Кровь купальщика… В эту купальскую ночь ты окунался в местное озеро, так что твоя кровь подойдёт.
В этот момент сверху раздался скрип половиц.
Он был в доме.
Они рванули к заднему выходу. Дверь заедала. Пара секунд — вечность. Саша рванул изо всех сил — они вывалились в траву, катясь по склону. Пётр шёл прямо за ними. Он не переходил на бег, просто шёл, но каждый его шаг, казалось, равнялся пяти шагам обычного человека. Это было как во сне. Пытаешься убежать, бежишь, но ноги не слушаются, а неумолимый преследователь всё ближе и ближе. Какой-то морок местных лесов — не иначе.
— К болоту! — крикнула Оля. — Там мох, вода, глина — это его замедлит.
Они неслись вниз, кусты рвали кожу, корни царапали ноги. У самого болота Саша споткнулся. Пётр уже был в пяти шагах.
Оля остановилась и в отчаянии кинула в преследователя свой венок. Это сработало на удивление эффективно — только венок коснулся Петра, его тело вспыхнуло, будто натёртое порохом. Пётр завыл. Не по-человечески. В этом звуке были волки, уголь, холод, и тысячи мёртвых. По крайней мере, такие ассоциации пронеслись в голове у девушки.
Тело Петра горело, но он не упал. Он шёл дальше. Через огонь. Через боль. Ему было всё равно. И только в его глазах мелькнуло… что-то. Не гнев — мольба.
Подростки бежали сквозь лес, а деревья отступали — неохотно, шипя листвой. Ноги путались в корнях, влажный, необычно холодный для июля воздух резал горло. Саша держал Олю за руку, будто она — последняя надежда этого мира. В каком-то смысле так и было.
А Пётр продолжал преследование. Шёл за ними. Не спеша, но неотвратимо. Он уже даже не напоминал человека. Обгоревшее туловище, с адским огнём в глазах. Это был обугленный сосуд чего-то древнего, голодного, ненасытного.
И вдруг лес открылся. Молодые люди обнаружили себя на той самой поляне, где когда-то всё началось. Где стоял перекошенный крест, вросший в землю и оплавленный адским огнём. То самое место, где Пётр отдал себя на растерзание тёмной сущности.
— Это место… — прошептала Оля. — То самое. Лес привёл нас сюда. Это и есть портал.
Пётр вышел из тени. Огонь в его глазах плясал, как пламя в печи. В обгоревших руках — топор, покрытый сажей, будто этим топором рубили саму ночь.
— Саша… — Оля взглянула на него. — Кровь. Его может остановить только твоя кровь.
— И что мне делать?! С собой покончить что ли?! Других идей нет?!
Саша почувствовал, как что-то внутри него шепчет, но он отогнал мысли об этом прочь.
Пётр тем временем уже подошёл вплотную к подростку и замахнулся топором. Саша попытался перехватить руку обгоревшего великана, но не выдержал натиска и, поскользнувшись, упал на землю. Неумолимое лезвие топора Петра со всего размаха врезалось в ключицу молодого человека, войдя в плоть сантиметров на десять.
Саша закричал, но услышал почему-то только Олин крик. Почему-то откуда-то издалека.
Кровь, брызнувшая из Сашиной плоти, обожгла и без того уже обугленное тело гиганта. Бренная оболочка Петра, обожжённая кровью купальщика, вспыхнула вторично. Вспыхнула с такой силой, что Оля была вынуждена зажмуриться от огненной вспышки.
Пётр завопил. В этом звуке было всё: боль, ярость, страх. Он метался, а пламя охватывало его кожу, одежду, мысли. И в какой-то миг — он остановился.
И посмотрел прямо на Сашу, истекающего кровью на земле. Их глаза встретились. Глаза Петра на секунду стали живыми, взгляд — осмысленным, человеческим.
— Он идёт… дальше… — прохрипел Пётр. И упал, охваченный пламенем.
Его тело в последний раз содрогнулось, дернулось — и замерло.
Обессиленная и шокированная Оля рухнула рядом с умирающим Сашей, пытаясь зажать его рану обрывками своей одежды. Парень уже не мог говорить. Взгляд его тускнел, а небо над лесом медленно окрашивалось рассветным заревом.
Ночь Творила подходила к концу, а сердце умирающего подростка как-то неестественно дёрнулось и забилось с новой нечеловеческой силой.