Алина бросила эту фразу между делом, листая свой телефон. Даже не подняла глаз.
А я замерла с чашкой в руках. Смотрела на дочь — на единственную дочь, ради которой жила тридцать лет.
Вырядилась.
Это она про новое платье, которое я купила на ее свадьбу. Приличное, закрытое, нежно-голубое. Я даже к Лене на работу ходила за советом — какой цвет подойдет. Чтобы не затмить невесту. Но и не выглядеть серой мышью.
Отложила деньги три месяца. Восемьдесят пять тысяч рублей стоило это платье. Почти половина зарплаты.
– Мам, ты что, обиделась?
Алина подняла голову.
– Я же не со зла. Просто не надо этих розочек на вырезе. У нас свадьба в классическом стиле, понимаешь?
Да, я все ясно вижу. Моя дочь стесняется меня на собственной свадьбе.
А ведь когда-то она цеплялась за мою юбку и плакала, если я уходила даже на час. Когда-то я была для нее целым миром.
Олег ушел, когда я лежала в роддоме.
Узнала об этом на третий день после родов. Сестра приехала навестить. Сказала, что его вещей в квартире нет. Совсем нет.
Даже записку не оставил.
Потом, через общих знакомых, до меня дошла правда. Олег не хотел ребенка. Никогда не хотел. Он предупреждал, говорил — мол, рано нам еще, давай подождем.
А я не слушала. Думала, как все женщины думают: родится малыш, и он изменится. Станет ответственным, серьезным. Полюбит.
Не изменился. Просто собрал вещи и ушел к другой.
К женщине без детей.
Мне было двадцать два года. Грудной ребенок на руках. Съемная однушка. Зарплата секретаря.
Хорошо еще, что Ленка тогда меня не бросила — помогала, сидела с Алиной, когда я на работу выходила. Но по ночам я была сама. И когда Алина болела — сама. И когда в детский сад первый раз вела — тоже сама.
Олег не звонил. Ни разу.
Не интересовался, как дочь, здорова ли, жива ли. Алименты присылал первые три года — копеечные, по минимуму. Потом и их перестал платить.
Я не судилась. Гордость не позволила.
Растила без чужой помощи. Работала, училась заочно, брала подработки. Алина ни в чем не нуждалась. У нее были игрушки, красивая одежда, кружки, репетиторы.
И я всегда думала, что дочь это ценит.
Когда Алина сказала, что выходит замуж, я обрадовалась. Денис — хороший парень, инженер, не пьет, работает в крупной компании.
Спокойный, рассудительный. Такого и желала дочери — чтобы был надежным. Чтобы не бросил, как ее отец бросил меня.
Свадьбу готовили три месяца.
Я помогала чем могла. Деньги давала, с рестораном разбиралась, приглашения с Алиной составляла. Думала, что это наше общее дело. Что мы вместе.
А потом дочь сказала, что на свадьбе будет… Олег.
Я не сразу сообразила. Спросила: какой Олег?
Она посмотрела на меня как на дуру.
– Мой отец. Папа. Он же должен быть, мам. Это же свадьба.
Оказывается, они общаются. Алина нашла его в соцсетях два года назад. Переписывались, встречались иногда.
Олег живет в другом городе, снова женат, детей у него так и не появилось. И он, видите ли, сожалеет. Очень сожалеет, что не был рядом.
– Мама, ну хватит уже держать обиды, – сказала Алина тогда. – Это было тридцать лет назад. Люди меняются.
Тридцать лет.
Как будто это срок давности для предательства.
Я ничего не сказала. Просто кивнула.
Потому что не хотела портить дочери праздник. Потому что надеялась, что в последний момент она одумается. Осознает, как это несправедливо — приглашать человека, который не дал ей ничего, кроме фамилии.
Но она не осознала.
Я пришла к ресторану без кавалера, без подруг.
Лена не смогла — у нее самой дочь в этот день защиту диплома устроила. Села за столик в дальнем углу. Рядом родственники со стороны жениха, которых я видела первый раз.
Алина была красивая.
Белое платье, фата, счастливая улыбка. Я смотрела на нее и вспоминала, как укладывала спать, как учила читать, как водила к врачам. Как сидела ночами, когда у нее экзамены в институте были, и варила кофе, чтобы не заснула.
А потом в зал вошел Олег.
Он почти не изменился. Седина на висках, морщины, но та же улыбка, та же походка.
Костюм дорогой, часы на руке блестят. И Алина — моя дочь — бросилась к нему. Обняла. Повела к столу рядом с собой.
К столу, где должна была сидеть я.
Но меня туда не посадили.
Я так и осталась в дальнем углу, между малознакомыми людьми. Смотрела, как Олег произносит тост за молодых. Как все аплодируют. Как Алина смеется его шуткам.
Никто даже не упомянул мое имя.
Никто не сказал: "Спасибо маме, которая вырастила Алину". Будто меня и не было.
А потом настал момент, когда невеста должна была бросить букет.
Алина встала, обернулась к гостям — и бросила букет прямо в руки девушке, которая сидела рядом с Олегом. Его падчерице.
Не мне. Даже не в мою сторону.
Я встала и тихо вышла.
Никто не заметил.
Телефон молчал три дня. Ни звонка, ни сообщения.
На четвертый Алина написала: "Мам, ну что ты обижаешься? Это же моя свадьба, я хотела, чтобы там был и ты, и папа".
И ты, и папа.
Как будто мы равны. Как будто тридцать лет моей жизни, отданных ей, равны трем часам Олега на банкете.
Я не ответила.
Прошла неделя.
Алина приехала домой, принесла фотографии со свадьбы. Села на диван, стала показывать.
Вот она с Денисом, вот с подругами, вот с Олегом. Много фотографий с Олегом.
А со мной — ни одной.
– Мам, ты чего такая грустная? – спросила Алина. – Свадьба же классная была.
И я вдруг осознала, что она искренне не видит. Не замечает разницы между отцом, который бросил ее в роддоме, и матерью, которая не спала ночами.
Для нее это просто два родителя. Равные.
– Алина, – сказала я тихо. – Скажи честно. Когда ты приглашала отца на свадьбу, ты хоть на секунду подумала обо мне?
Дочь растерялась.
– Мам, ну… Это же мой отец. Он же должен был быть там.
– А я?
– А ты что? Ты же мама. Ты всегда рядом.
Всегда рядом.
Потому что у меня не было выбора. Потому что это моя обязанность, моя ноша, которую я несла тридцать лет.
А Олег — он свободный. Он может прийти и уйти когда захочет. И его за это будут любить. Потому что он не обязан.
Я промолчала. Взяла фотографии, протянула обратно.
– Забери. Мне не нужны.
– Мама, ты о чем вообще?
– Я о том, что та женщина, которая растила тебя, больше не нужна. Теперь у тебя есть папа. Поздравляю.
Алина вскочила.
– Ты… Ты серьезно сейчас?! Мама, это же смешно! Ты ревнуешь меня к отцу?!
Ревную?
Нет. Я не ревную.
Я просто устала быть невидимой. Устала быть той, кто всегда рядом, но чье присутствие не замечают. Той, чьи жертвы принимают как должное.
– Уходи, Алина.
– Что?!
– Я сказала — уходи. И не приходи, пока не осознаешь, что ты натворила.
Дочь схватила сумку, хлопнула дверью.
А я села у окна и заплакала. Первый раз за тридцать лет.
Сегодня Алина позвонила. Голос тихий, неуверенный.
– Мам… Можно к тебе приехать?
Я не сразу ответила.
Смотрела в окно, где осенний дождь бил по стеклу. Думала о том, что прощу ее. Конечно, прощу.
Потому что она моя дочь. Потому что я ее люблю. И буду любить всегда, несмотря ни на что.
Но простить — не значит забыть.
– Приезжай, – сказала я. – Только захвати торт. Будем пить чай.
Алина всхлипнула.
– Мам, я… Прости. Я не хотела тебя обидеть. Просто я не подумала, что…
– Приезжай, – повторила я. – Поговорим.
И положила трубку.
Может, когда-нибудь она осознает.
Может, когда родит своего ребенка и будет сидеть с ним ночами. Качать на руках. Работать в две смены, чтобы он ни в чем не нуждался.
Может, тогда она вспомнит мои глаза в тот день на свадьбе. И все поймет.
А может, и нет.
Но я все равно буду ее матерью. Потому что это моя любовь. Безусловная.
Даже когда больно.
Даже когда несправедливо.
Даже когда дочь говорит: "Мама, зачем ты так вырядилась?"
И это, наверное, самая страшная цена материнства — любить того, кто может причинить тебе боль. И все равно открывать дверь. Все равно накрывать на стол. Все равно ждать.
Потому что ты — мать.
А значит, у тебя просто нет другого выбора.