– Открывай, это я!
Я поставила кружку на стол. Посмотрела на часы. Половина десятого вечера. Вторник.
Мы с мужем три года женаты. Квартира его, получил от бабушки ещё до свадьбы. Двушка в старом доме, сорок два квадрата. Делали ремонт вместе — год копили, потом ещё полгода жили в пыли. Двести восемьдесят тысяч вложили. Обои, ламинат, кухню новую. Своими руками.
– Да иду уже, Ксюш!
Муж бросился к двери. Я осталась на кухне. Знала, что сейчас будет.
Золовка влетела в прихожую с двумя сумками. Куртку стряхнула прямо на пол, я только утром мыла.
– Вань, помоги занести вещи из машины! Я на три дня. Командировка накрылась, гостиница уже не нужна.
Три дня. Без предупреждения. Она даже не спросила — можно ли.
Первый раз это случилось два года назад. Я тогда ещё пыталась быть гостеприимной. Постелила на диване, освободила полку в ванной. Готовила завтраки.
– Кофе какой-то кислый, — сказала она тогда, даже не подняв глаз от телефона. — У мамы вкуснее.
Я промолчала. Три дня она жила у нас. Ванную занимала по часу. Мусор не выносила. Посуду после себя оставляла в раковине.
– Ну что ты, — сказал муж, когда я попыталась поговорить. — Она же сестра. Куда ей ещё ехать?
Раз пятнадцать за три года она приезжала вот так. Без звонка. Иногда в пятницу вечером, когда мы планировали на дачу. Иногда в субботу утром — просыпаемся, а она уже на кухне, кофе пьёт.
– Ваня мне ключи дал, — объясняла она. — Я же тут прописана.
Это правда. Золовка прописана в квартире. Когда-то жила здесь с бабушкой. Потом уехала, купила своё жильё в другом районе. Но прописка осталась.
И ключи у неё были.
Я сидела на кухне и слушала, как она распаковывает вещи в комнате. Наша комната стала её на три дня. Мы с мужем переселялись на диван.
– Лен, ты чего такая кислая? — спросил Ваня, заглядывая на кухню. — Ксюха устала, ей надо отдохнуть.
Кружка обжигала ладони. Я поставила её резко — чай плеснул на стол.
Встала. Взяла тряпку. Вытерла лужу. Медленно, круговыми движениями.
– Постельное бельё в шкафу, — сказала я ровным голосом. — В синей стопке.
Развернулась. Пошла в ванную. Закрыла дверь. Включила воду в раковине.
Смотрела, как она стекает в слив. Тридцать секунд. Дышала ровно.
Выключила воду. Вернулась на кухню.
На столе уже стояла пустая чашка Ксении. Она не донесла её до раковины. Как всегда.
Я взяла чашку. Помыла. Поставила сушиться.
На следующее утро Ксения ушла к десяти. Я поменяла постельное бельё, вымыла ванную, собрала её волосы из раковины.
Вечером легла на свою кровать. Наконец-то.
Но я знала — это не конец. Через пару недель она приедет снова.
– Лена, а зачем вы жёлтые обои поклеили?
Ксения стояла посреди гостиной, обводила взглядом стены. Мы с мужем полгода выбирали этот оттенок. Тёплый, светлый. Комната стала больше казаться.
Это был её четвёртый визит за полгода. Мы как раз закончили ремонт, впервые за год могли нормально жить — без пыли, без грунтовки на полу.
– Нам нравится, — сказала я.
– Нам, — передразнила она. — Вань, ну серьёзно, выглядит дёшево. Мама говорит, сейчас серые тона модные.
Муж молчал. Смотрел в телефон.
– А ламинат этот... — Ксения прошлась по комнате. — Скрипит же! Слышишь? Вот здесь особенно.
Ламинат не скрипел. Мы укладывали сами, три выходных потратили. Ваня каждую доску выверял по уровню.
– Надо было плитку класть, — продолжала золовка. — Практичнее.
Я стояла на кухне и резала овощи для ужина. Нож скользил по доске — раз, два, три. Морковь оранжевыми кружками.
– И кухню маловатую взяли, — донеслось из комнаты. — Можно было угловую, места больше.
Пять месяцев мы выбирали эту кухню. Объездили десять магазинов. Считали каждую копейку — шестьдесят тысяч гарнитур стоил. Белый, с деревянными вставками. Мне нравился.
Ксения зашла на кухню, открыла верхний шкаф:
– Ой, а полки какие узкие! Кастрюли большие вообще не влезут.
Влезали. Я туда уже всю посуду расставила.
– Ксюш, может, хватит? — Муж наконец оторвался от телефона. — Нам и так норм.
– Да я ж не со зла! — Золовка развела руками. — Просто странно, столько денег потратили, а результат... ну такое.
Двести восемьдесят тысяч. Год мы копили. Я подрабатывала по выходным, Ваня сверхурочные брал. Каждый рубль считали.
А она — "результат такое".
Ксения прописана в этой квартире. Но ни копейки не вложила. Даже когда мы делали ремонт, она приезжала, смотрела, комментировала. Но денег не предлагала.
– Знаешь, Лен, — сказала она, садясь за стол, — вы бы лучше мне отдали эти деньги в долг. Я бы машину купила. А ремонт можно было попроще сделать.
Нож застыл над разделочной доской. Морковь наполовину нарезана.
Я медленно опустила нож. Вытерла лезвие о полотенце. Аккуратно, от рукоятки к кончику.
Положила нож на стол. Ровно, параллельно краю доски.
– Ужин через двадцать минут будет.
Голос спокойный. Ладони сухие.
Ксения пожала плечами, вышла из кухни. Я осталась одна. Посмотрела на жёлтые стены, на белую кухню, на ламинат, который мы укладывали вместе с мужем.
Наш дом. Наш ремонт. Наши деньги.
Но она прописана здесь. И считает, что имеет право решать.
Вечером мы сидели втроём, смотрели фильм. Ксения комментировала каждую сцену. Я молчала.
На следующий день она уехала. Я прошлась по квартире — собрала её вещи, забытые на диване. Бутылку от шампуня в ванной. Носки под кроватью.
Выдохнула. Тихо стало.
Но через окно увидела её машину во дворе. Она вернулась через два часа.
– Забыла зарядку, — сказала, проходя мимо. — Вань, можно я у вас переночую? Уже поздно ехать.
– Лен, ты же понимаешь, я бы не просила просто так.
Ксения сидела на нашем диване. Опять. Приехала в субботу утром, сказала — "на пару часов". Прошло четыре.
– Тридцать тысяч всего, — продолжала она. — Мне до зарплаты неделя, а машину надо в сервис срочно.
Я стояла у окна. За окном март, грязный снег, лужи.
Мы копили на отпуск. Четыре месяца откладывали — по десять тысяч в месяц. Планировали в мае на море. Первый раз за три года.
– Отдам через неделю, честно, — Ксения смотрела на меня большими глазами. — Семья же должна помогать.
Семья.
Два месяца назад она просила двадцать тысяч. На день рождения подруги, сказала — надо подарок купить. Обещала через две недели вернуть.
Не вернула.
Когда я напомнила через месяц, она удивилась:
– Я думала, вы мне подарили. Мы же родные.
Подарили. Двадцать тысяч.
Ещё раньше, полгода назад, просила пятнадцать — на ремонт машины. Тоже не вернула. Сказала — "забыла, извини".
А до этого, в прошлом году, брала десять тысяч на какую-то срочную оплату. Тоже испарились.
Итого сорок пять тысяч она должна. Но не считает долгом.
А сейчас просит ещё тридцать. Получится семьдесят пять.
– Лен, ну что молчишь? — Ксения встала с дивана. — Вань, скажи ей!
Муж вздохнул:
– Ленка, ну дай, если есть.
Есть. Сорок тысяч лежат в конверте на отпуск.
Я посмотрела на Ксению. Она в новой куртке — видела такую в магазине, двадцать пять тысяч стоит. Телефон последней модели в руках. Маникюр свежий, ногти длинные, с рисунком.
– Нет, — сказала я.
– Что "нет"? — Ксения даже не сразу поняла.
– Нет денег в долг.
Пауза. Ксения моргнула. Потом рассмеялась:
– Ты серьёзно? Тридцать тысяч для вас — ерунда!
– У нас их нет, — повторила я.
– Врёшь! — Голос золовки стал резким. — Вань, у вас же есть! Я знаю, ты зарплату получил!
Муж молчал. Смотрел в пол.
– Вань, скажи ей! — Ксения шагнула к брату. — Она меня жадничает! Родной сестре отказывает!
Тишина. Слышно, как капает кран в ванной. Надо шайбу поменять.
– Лена, — тихо сказал муж, — может, всё-таки дадим?
Челюсть сжалась. Зубы стиснулись так, что заболели скулы.
Я развернулась. Пошла в спальню. Закрыла дверь. Села на кровать.
Сорок тысяч в конверте. Четыре месяца копили. Море. Пляж. Отдых.
Или Ксюшина машина, которую она не вернёт. Как двадцать, как пятнадцать, как десять.
Пять минут я сидела. Потом вышла.
Ксения стояла в прихожей, одевалась.
– Ну и жадина твоя жена, — бросила она мужу. — Хорошо, обойдусь без вас!
Хлопнула дверь. Мы остались вдвоём.
– Зачем ты так? — спросил Ваня. — Она же попросила.
– Она не отдаёт, — сказала я. — Сорок пять тысяч должна. Помнишь?
Муж отвернулся:
– Мелочишься ты. Семья важнее денег.
Я не ответила. Прошла на кухню. Поставила чайник.
Вечером мы молчали. Муж ушёл к компьютеру. Я сидела, смотрела в окно.
Телефон завибрировал. Свекровь:
"Ксюша сказала, ты ей отказала. Как не стыдно! Она же родная!"
Я положила телефон экраном вниз.
На следующий день мы с мужем поехали на дачу. Молчали всю дорогу. Он обиженный, я — усталая.
Море отменили через неделю. Машина сломалась, надо было в ремонт. Сорок тысяч ушли на запчасти.
Ксения не позвонила извиниться. Зато через месяц написала:
"Ваня, можешь занять десять тысяч?"
– Стой. Ты здесь никто, а я тут прописана.
Ксения стояла в дверном проёме. Руки уперла в косяки. Я на площадке, три сумки с продуктами в руках.
Четверг, шесть вечера. Я после работы, заехала в магазин. Поднимаюсь на четвёртый этаж, ключи уже в руке.
А дверь открыта. И в проёме — золовка.
– Извини, Ксюш, мне пройти надо, — сказала я. — Сумки тяжёлые.
– Подожди, — она не двинулась. — Мы с Ваней разговариваем. Важный разговор.
Из-за её спины донёсся голос мужа:
– Ксюш, да пусти ты её!
– Нет, пусть подождёт, — золовка скрестила руки на груди. — Пять минут не выдержит? Я тут прописана, между прочим. А она — так, приехала.
На площадке стояла соседка с третьего этажа, тётя Вера. Выносила мусор. Остановилась, смотрит.
– Ксения, отойди, — я попыталась протиснуться.
– Сказала — подожди! — Она даже голос повысила. — Мы семейные вопросы решаем! Без чужих!
Чужая. Я — чужая.
Три года замужем. Три года плачу за коммуналку пополам с мужем. Три года делаю ремонт, убираю, готовлю, стираю.
А я — чужая.
Тётя Вера так и стояла. Смотрела. Сейчас по всему подъезду разнесёт.
Сумки врезались в бёдра. Молоко, хлеб, курица. Килограммов десять тащила. Пальцы онемели от ручек.
– Ксюш, серьёзно, пусти, — повторила я.
– А ты вежливо попроси, — золовка улыбнулась. — Скажи: "Ксения, разрешите пройти в вашу квартиру".
Тишина. Слышно, как тётя Вера дышит. Как муж в глубине квартиры что-то бормочет.
Я поставила сумки на пол. Выпрямилась.
– Отойди. Сейчас.
– Или что? — Ксения рассмеялась. — Будешь выгонять? Я тут прописана! Мне бабушка эту квартиру оставила! А ты кто вообще?
Воздух стал густым. Дышать трудно.
– Я жена твоего брата, — сказала я тихо. — Это наш дом.
– Наш? — Золовка фыркнула. — Квартира на Ване. Я тут прописана. А ты — временно.
Тётя Вера качнула головой, ушла вниз. Сейчас весь подъезд будет обсуждать.
– Ксения! — крикнул из глубины муж. — Хватит уже!
– Да иду, иду, — она наконец отступила на шаг.
Я подняла сумки. Зашла в квартиру.
Ксения прошла мимо в комнату. Я осталась в прихожей. Поставила сумки, сняла куртку.
Пальцы дрожали. Молния застряла — дёргала три раза, пока не расстегнула.
Прошла на кухню. Стала раскладывать продукты. Молоко в холодильник, хлеб в хлебницу.
Из комнаты доносились голоса. Ксения что-то рассказывала мужу, смеялась.
Я стояла у плиты. Смотрела на жёлтые обои, которые она критиковала. На белую кухню, которая ей не понравилась.
На дом, в котором я — "временно".
Через полчаса золовка ушла. Помахала рукой из дверей:
– Ваня, я завтра приду, доделаем разговор!
Хлопнула дверь.
Муж вышел на кухню:
– Чего ты так на неё смотрела? Она же не специально.
Не специально. Заблокировала дверь, назвала чужой, при соседке унизила.
Не специально.
Я промолчала. Поставила чайник.
Вечером легла в кровать. Муж рядом уже спал.
А я лежала и смотрела в потолок.
Три года я молчала. Терпела визиты без предупреждения. Критику. Долги, которые не возвращают. Хамство.
Молчала, потому что "она же сестра". Потому что "семья важнее".
А сегодня она сказала при соседке, что я здесь никто.
Ладони вспотели. Я вытерла их о одеяло.
Завтра она придёт снова. Со своими ключами. И снова будет решать, кто тут главный.
Я встала. Тихо, чтобы не разбудить мужа. Прошла в прихожую.
Взяла цепочку. Ту самую, которую никогда не закрывали — "вдруг Ксюше понадобится зайти".
Защёлкнула.
Завтра она придёт. И не сможет войти своими ключами.
Вернулась в кровать. Легла.
Заснула впервые за три года спокойно.
Утром я встала первой. Муж ещё спал. Я прошла на кухню, поставила кофе.
Половина девятого. Обычно Ксения приезжает к десяти, если обещала с утра.
Я села за стол. Пила кофе. Ждала.
В десять раздался звук ключа в замке. Щелчок. Пауза. Ещё щелчок.
Потом стук в дверь.
– Ваня! Открой! Ключ не работает!
Муж вскочил, побежал к двери. Я осталась на кухне.
– Что случилось? — голос мужа.
– Дверь заперта изнутри! — Ксения явно не понимала, что происходит. — Цепочка закрыта!
Пауза.
– Лена, — позвал муж.
Я вышла в коридор. Медленно. Чашка кофе в руке.
– Открывай цепочку, — сказал Ваня.
– Нет, — ответила я.
– Что?!
Ксения толкнула дверь, та открылась на пять сантиметров — насколько позволяла цепочка.
– Ты что творишь?! — лицо золовки в щели. — Открывай немедленно!
– Это наш дом, — сказала я спокойно. — Если хочешь прийти, звони заранее. Договаривайся.
– У меня ключи! — Ксения попыталась просунуть руку в щель, дёрнуть цепочку.
– Цепочка закрыта, — я отпила кофе. — И будет закрыта.
– Ваня! — заорала золовка. — Ты это слышишь?! Скажи ей!
Муж стоял рядом. Молчал. Смотрел то на меня, то на дверь.
– Я тут прописана! — Ксения стучала в дверь. — Ты не имеешь права!
– Имею, — сказала я. — Я здесь живу. Плачу за коммуналку. Делала ремонт. Это мой дом.
– Твой?! — Голос сорвался на визг. — Квартира на Ване!
– И я его жена.
Тишина. Только дыхание Ксении за дверью.
– Лена, — тихо сказал муж, — может, хватит? Ну пусти её.
Я посмотрела на него. На мужчину, с которым три года назад расписались. Который обещал защищать, поддерживать.
Который сейчас просит впустить сестру. После того, как она назвала меня чужой.
– Нет, — повторила я.
Развернулась. Пошла на кухню.
Хлопнула дверь за собой. Села за стол.
Слышала, как муж говорит что-то Ксении через дверь. Как она кричит. Потом хлопнула входная дверь подъезда — ушла.
Муж зашёл на кухню. Лицо красное.
– Ты вообще озверела?! Это моя сестра!
– Твоя сестра назвала меня чужой, — сказала я. — При соседке. Вчера.
– Ну сказала! С кем не бывает!
– Со мной не бывает.
Я встала. Вымыла чашку. Вытерла руки.
– Три года я терплю, — сказала тихо. — Она приезжает без звонка. Критикует наш дом. Берёт деньги и не отдаёт. Хамит. А ты молчишь.
– Она семья!
– И я семья! — Я повысила голос впервые за три года. — Я твоя жена! Но почему-то её права важнее моих!
Муж отступил на шаг.
– Вчера она не пускала меня в дом, — продолжала я. — В наш дом. При соседке сказала, что я тут временно. Что я никто.
– Ну извинится...
– Не надо извинений, — я покачала головой. — Надо, чтобы это больше не повторялось.
Взяла телефон. Написала Ксении:
"Если хочешь приехать, звони за день. Договариваемся. Без предупреждения не открою".
Отправила.
Через минуту пришёл ответ:
"Ты охренела?! Я маме позвоню!"
Позвонила. Через пять минут названивала свекровь:
– Лена! Что ты творишь?! Ксюша в слезах!
– Она может приезжать, если предупредит, — ответила я. — Заранее.
– Она там прописана!
– И я там живу.
Повесила трубку.
Вечером муж молчал. Сидел, смотрел телевизор.
Я готовила ужин. Жёлтые обои на стенах. Белая кухня. Ламинат под ногами, который мы укладывали вместе.
Наш дом. Впервые за три года — наш.
Прошло две недели.
Ксения не звонила. Муж ездил к ней сам — раз в неделю, в субботу.
Свекровь названивала каждый день. Сначала кричала. Потом плакала. Потом просто говорила:
– Ты Ксюшу обидела. Она родная.
– Я тоже родная, — отвечала я. — Я жена вашего сына.
Цепочку я не снимаю. Каждый вечер закрываю. Каждое утро проверяю.
Муж говорит, я перегнула. Что можно было по-другому.
Я сплю спокойно. Впервые за три года.
Никто не приезжает без предупреждения. Никто не критикует мой дом. Никто не называет меня чужой.
Перегнула я тогда? Или правильно поставила на место?