Вячеслав Самоходкин, кандидат исторических наук, исследователь революционных процессов начала XX века, предлагает радикально переосмыслить один из самых мифологизированных эпизодов новейшей отечественной истории. Отказываясь от устоявшихся клише советской и постсоветской историографии, автор опирается на архивные донесения Департамента полиции, материалы судебных следствий, воспоминания непосредственных участников событий и региональную статистику, чтобы реконструировать хронологию трагедии без идеологических наслоений. Его ключевая теза — «Кровавое воскресенье» стало не столько результатом злого умысла властей или спланированной провокации революционеров, сколько катастрофическим столкновением неспособности бюрократической машины империи адаптироваться к новым формам массовой политической активности с наивными ожиданиями рабочих, веривших в магию личного обращения к монарху. В этом противоречии — суть системного кризиса, предопределившего судьбу Российской империи. Новизна подхода Самоходкина заключается в отказе от бинарной оптики «жертвы — палачи» в пользу анализа институциональных сбоев, региональных различий в развитии событий и постепенного, а не мгновенного, разрушения традиционных форм легитимности.
Утро 9 января 1905 года выдалось необычайно тёплым для петербургской зимы — около нуля градусов по Цельсию, что по новому стилю соответствовало 22 января. Такая погода, казалось бы, благоприятствовала мирному шествию, задуманному руководителями Собрания русских фабрично-заводских рабочих Петербурга. Однако именно этот день вошёл в историю как «Кровавое воскресенье» — переломный момент, после которого Россия уже никогда не вернулась к прежнему политическому укладу.
Семь дней спустя, 16 января, в газете «Вперёд» Владимир Ленин сообщал о 4800 жертвах, иностранные корреспонденты писали о тысячах убитых, а в народе мгновенно распространились слухи, что тела расстрелянных тайно прячут в погребах городских больниц. Реальность оказалась иной, но не менее трагичной: официальные отчёты насчитывали 92 погибших и около 200 раненых, тогда как позднейшие исследования советских историков, включая работы Владимира Невского и Владимира Бонч-Бруевича, указывали на 129–160 убитых и от 1500 до 2000 раненых.
Расхождение объяснялось просто — сотни пострадавших увозили домой на извозчиках или в самодельные лазареты, организованные прямо в рабочих квартирах, минуя официальную статистику. Но цифры, как бы ни варьировались, не могли передать главного: в тот день в сознании миллионов людей произошёл необратимый надлом, ставший триггером цепной реакции, приведшей к крушению империи.
Корни трагедии уходят в канун — 7 января, когда Петербург охватила всеобщая забастовка, ставшая точкой бифуркации, после которой гапоновское движение вышло из-под контроля властей. До этого момента Департамент полиции докладывал, что ситуация остаётся управляемой: агенты, внедрённые во все одиннадцать отделов Собрания рабочих, уверяли, будто демонстрация носит исключительно мирный характер и революционных планов не существует.
Министр внутренних дел князь Святополк-Мирский, получая такие донесения, сохранял спокойствие. Однако 7 января всё изменилось. Забастовка, начавшаяся на Путиловском заводе из-за увольнения четверых рабочих-членов Собрания мастером Титявкиным, мгновенно перекинулась на другие предприятия. Рабочие, покидая цеха, нередко вывозили администрацию на тачках и сбрасывали в Неву, после чего завод переходил под контроль забастовщиков.
К вечеру 8 января в движении участвовали около 150–170 тысяч человек — цифра беспрецедентная для Петербурга, где до того демонстрации редко превышали 15–20 тысяч участников. Власти, осознав масштаб угрозы, начали стягивать войска из Ревеля, Пскова и Петергофа, а реальная власть в городе перешла в руки гвардейского командования во главе с великим князем Владимиром Александровичем — дядей императора, пользовавшимся непререкаемым авторитетом в армейских кругах. Его подчинённый, генерал Сергей Васильчиков, с 8 января присутствовал на всех совещаниях Святополк-Мирского, фактически оттеснив гражданских чиновников от принятия решений.
Министр внутренних дел, ещё 7 января колебавшийся между арестом Гапона и предоставлением ему свободы действий, 8 января отдал приказ об аресте священника-агитатора, но охранное отделение не сумело его найти — Гапон скрылся, чтобы утром 9 января возглавить колонну у Нарвских ворот.
Стратегия подавления строилась на использовании водных артерий Петербурга как естественных рубежей обороны. Мосты превратились в ключевые точки, где предполагалось остановить колонны демонстрантов. Около 40 тысяч вооружённых солдат и казаков заняли позиции у Нарвских ворот, на Васильевском острове, у Троицкого и Николаевского мостов, на Шлиссельбургском тракте. При этом власти не располагали единой инструкцией действий — каждый командир принимал решения самостоятельно, что привело к разрозненности применения силы и создало условия для трагических недоразумений.
Наиболее кровопролитные столкновения произошли у Нарвских ворот, где собралась самая многочисленная колонна во главе с самим Георгием Гапоном. Толпа, двигавшаяся по Петергофскому проспекту (ныне проспект Стачек), столкнулась с гвардейскими частями и казаками. Согласно уставу, сначала конные отряды попытались рассечь толпу шашками — именно в этот момент пролилась первая кровь, а не от выстрелов. Но, в отличие от полицейских, гвардейцы не умели направлять рассечённые группы в переулки, и толпа, несмотря на удары холодным оружием, продолжала напирать.
После пяти предупредительных залпов в воздух последовали пять боевых залпов, окончательно рассеявших демонстрантов. В суматохе Гапона, раненного в кисть, спас его соратник Пётр Рутенберг, перегримировав наспех во дворах Петергофского проспекта и уведя на квартиру Максима Горького, откуда священник вскоре бежал в Финляндию. Заместитель Гапона Васильев, возглавлявший Нарвский отдел Собрания, пал в этой перестрелке — он нес портрет Николая II и икону, веря до конца в возможность личного обращения к царю.
Особую драматичность приобрели события на Васильевском острове, где колонна из 20–25 тысяч человек направилась к Николаевскому мосту (ныне Благовещенский). Здесь произошло нечто не предусмотренное ни властями, ни самими демонстрантами — возведение баррикад. Когда солдаты открыли огонь, толпа бросилась к Среднему проспекту, где студенческие активисты, включая молодого Гиммера — будущего видного социал-демократа, — призвали строить заграждения.
Проблема заключалась в отсутствии материалов: дворы оказались заперты дворниками, заранее предупреждёнными полицией; извозчики везли раненых и не подпускали к своим повозкам; дровники были недоступны. Выход подсказала сама городская инфраструктура — телеграфные столбы. Их повалили, а провода использовали как колючую проволоку, непреодолимую для конницы. Из столбов, подручных материалов и разорванного триколора (Гиммер оторвал белую и синюю полосы, оставив красное полотнище для флага) выросли баррикады, изолировавшие квартал между Средним и Малым проспектами на трёх линиях Васильевского острова.
Любопытно, что солдаты у моста отказывались атаковать баррикады, ссылаясь на приказ «не пускать толпу в центр, а не разгонять её». Лишь к 16 часам градоначальник Фулон добился направления войск на подавление очага сопротивления, и к 17 часам Васильевский остров был «усмирён». Попытка захвата оружия на заводе Шефа, производившем клинки, провалилась — демонстранты нашли лишь несколько готовых шашек, а сами клинки оказались бесполезны в бою и лишь раздражали солдат.
Контрастную картину представил Шлиссельбургский тракт (ныне проспект Обуховской Обороны), где казачий отряд под командованием «крайне доброжелательного» начальника ограничился холостым залпом, после чего рабочие Невского судостроительного завода — около 6000 человек — разошлись по панелям, льду Невы и огородам, а затем незаметно проникли в центр города.
Именно здесь рабочий Васильев в своих воспоминаниях 1925 года описал перелом в массовом сознании: «Старик с соседней фабрики, человек крайне набожный и по убеждению монархист, с утра ничего не ел и готовился идти ко дворцу как на религиозный подвиг… Но свершилось кровавое дело, и сразу же старик сделался прямым, ярым противником всего, чему он поклонялся раньше слепо». Этот эпизод, повторявшийся в тысячах вариаций по всему городу, символизировал крушение наивного монархизма — веры в «царя-батюшку», обманутого «злыми боярами».
Однако, как справедливо замечает Самоходкин, говорить о мгновенном разрушении этого мифа было бы исторической ошибкой. Глубоко укоренённые архетипы коллективного сознания не исчезают за один день; политически активных рабочих оставалось меньшинством, а массовое разочарование требовало постоянной агитации. Тем не менее 9 января стало тем триггером, после которого возврат к прежней психологической установке стал невозможен — как отметил современник событий Соколов, это был «переломный момент в рабочей психологии».
В этот день император Николай II находился в Царском Селе, куда уехал накануне. В своём дневнике он записал: «Тяжёлый день в Петербурге произошли серьёзные беспорядки вследствие желания рабочих дойти до Зимнего дворца. Войска должны были стрелять в разных местах города, было много убитых и раненых. Господи, как больно и тяжело». Эта запись отражает не только личное потрясение, но и принципиальную отстранённость монарха от реальности столицы — он получал информацию с задержкой и через фильтр докладов министров.
Десять дней спустя, 19 января, по инициативе нового генерал-губернатора Дмитрия Трепова (Святополк-Мирский и Фулон были уволены на следующий день после трагедии), к царю была доставлена депутация из «благонадёжных» рабочих. Николай II зачитал перед ними речь по бумажке, завершив её фразой: «Я вас прощаю. Рабочие попали под влияние злонамеренных лиц, которые сделали своё чёрное дело». Эта формулировка, воспринятая как издевательство, окончательно добила остатки веры в справедливость престола.
Особый интерес представляет участие в демонстрации представителей интеллигенции. Архитектор Леонтий Бенуа, представитель знаменитой творческой династии, вместе с Максимом Горьким отправился на Выборгскую сторону, неся хоругви и иконы — Гапон запретил революционерам выкидывать красные флаги, требуя сохранять «петиционный» характер шествия. Бенуа был ранен у Полицейского моста, где под обстрел попали не только рабочие, но и «полуинтеллигентская публика», как отмечалось в полицейских донесениях. Этот эпизод символизировал формирование нового социального альянса — союза рабочих и части интеллигенции, который станет опорой революционного движения в последующие годы.
При этом следует подчеркнуть: Гапон и его соратники изначально не планировали вооружённого восстания. Пётр Рутенберг предложил такой план 7 января, но он оказался авантюрным — не существовало ни тайных складов оружия, ни организованной структуры для управления толпой. Сам Гапон рассчитывал на сугубо петиционную тактику: собрать на Дворцовой площади 100–150 тысяч человек, направить к царю депутацию из тысячи избранных, а по результатам переговоров подать сигнал белым или красным платком с балкона Зимнего дворца. Эта наивность, граничащая с политической слепотой, стала ахиллесовой пятой всего движения.
Итоги 9 января вышли далеко за рамки одного дня. Либеральная общественность, представленная Петром Струве в журнале «Освобождение», оценила события как политическую катастрофу. Даже монархисты, включая Петра Рангеля (отца знаменитого генерала), критиковали императора за отсутствие решительности, сравнивая его с Николаем I, лично вышедшим к толпе во время холерного бунта 1831 года. 17 октября 1905 года, под давлением всероссийской революции, Николай II вынужден будет подписать Манифест о даровании гражданских свобод и учреждении Государственной думы — прямое следствие цепной реакции, запущенной «Кровавым воскресеньем».
Но главным последствием стало изменение самой природы политической борьбы в России: масса впервые выступила как самостоятельный субъект истории, не нуждающийся в посредниках между собой и властью. Как писал позднее один из участников событий, до 9 января рабочие верили, что «царь дал свободу, а чиновники её прячут»; после — поняли, что свобода берётся, а не даётся. В этом смысле день расстрела демонстрации стал не просто началом Первой русской революции, но точкой невозврата для имперской модели легитимности, основанной на мистическом союзе самодержца и народа.
Трагедия 9 января обнажила фатальную неспособность Российской империи модернизировать не только промышленность и армию, но и сам механизм политической коммуникации между властью и обществом — урок, который спустя двенадцать лет будет повторён с ещё более катастрофическими последствиями.
Самоходкин подчёркивает: ключевая ошибка властей заключалась не в применении оружия как такового, а в отсутствии единой стратегии, в хаотичности действий местных командиров и в принципиальной неспособности понять новый тип массовой политической активности, выходящей за рамки традиционных петиций и ходатайств. Империя оказалась не готова к диалогу с обществом, предпочтя силовое подавление, что лишь ускорило её исторический закат.