Женщина бросила папку на журнальный столик. Пыль поднялась в луче света от торшера.
– Василиса Александровна, я вас не совсем понимаю, – нервно улыбнулась Наталья, отодвигая чашку с недопитым чаем.
– Что тут непонятного, ты мне свою квартиру даришь, а я тебе свою дачу, всё по-честному! – свекровь развела руками, будто объясняла очевидное ребёнку. – Тебе же одной слишком много, а у меня там, в деревне, сердце разрывается. Хочу в город, к цивилизации. Где театры, люди…
Наталья медленно выдохнула. Она знала эту песню. «Честность» по-василисински.
– Вы шутите? – тихо спросила она, уже не улыбаясь.
– Я? Шучу? – голос свекрови зазвенел. – Да я всю жизнь мечтала обменяться! Ты моя сноха, почти дочь. Мы – семья. Разве в семье считают?
– Считают, Василиса Александровна, – Наталья встала, подошла к окну, глядя на огни ночной Москвы. Её «однушка» в этом самом центре была её крепостью, её спасением после смерти мужа, её горьким призом. – Считают. Моя квартира стоит, как минимум, в пятнадцать раз больше вашей старой дачи в Тверской области. Той самой, где протекает крыша и нет газа.
– Как ты смеешь! – свекровь вскочила, её лицо исказила обида. – Это – родовое гнездо! Туда вложена душа! Земля! Воздух! А твоя бетонная коробка…
– Моя «бетонная коробка» – это моя работа, моя жизнь, Василиса Александровна. И я её вам не подарю. Ни за какую дачу. Никогда.
Тишина повисла тяжёлым, колючим одеялом. Свекровь смотрела на неё горящими глазами. Всё её благородное смирение испарилось.
– Ты… ты жадная стерва, – прошипела она. – Мой сын умер, а ты живёшь в его квартире! Ты должна была всё отдать! Его матери! Мне!
– Это не его квартира, – холодно, отрезая каждое слово, сказала Наталья. – Она куплена на мои деньги. ДО нашего брака. У Андрея не было к ней никакого отношения. Вы это прекрасно знаете.
Василиса Александровна затряслась. Слёзы гнева и ненависти хлынули по её морщинистым щекам.
– Знаю! Знаю, что ты его так и не полюбила по-настоящему! Знаю, что ты всё высчитывала! Он умер, а ты даже не поседела от горя! Ты просто ждала, когда от тебя избавятся его родные!
Это была неправда. Горе выжгло Наталью изнутри, оставив лишь пепел и трезвый, болезненный рассудок. Но объяснять это сейчас было бесполезно.
– Пожалуйста, уйдите, – просто сказала Наталья, чувствуя, как сжимается сердце. – Документы заберите.
– Нет! – закричала свекровь. Её истерика, долго сдерживаемая, вырвалась наружу. – Я не уйду! Это моё! По праву крови! Ты отнимешь у старухи последнее? Ты выгонишь меня на улицу? Убийца! Душегубка!
Она металась по комнате, хватаясь за сердце, за горло, опрокидывая стул. Потом её взгляд упал на массивную хрустальную вазу – подарок Натальи от её родителей. Вазу, которую она ненавидела всегда.
– Не подходите, – предупредила Наталья, но было уже поздно.
С криком: «Всё сломаю! Всё тебе испорчу!» – Василиса Александровна схватила вазу и с размаху швырнула её в стену рядом с Натальей. Осколки со звоном разлетелись по комнате. Один, острый и длинный, как кинжал, чиркнул по руке Натальи, оставив тонкую алую линию.
Но это не остановило свекровь. Ослеплённая яростью, она бросилась к серванту, где стояли старые семейные фото в рамках, в том числе – портрет её покойного сына.
– Мама! Остановитесь! – в ужасе крикнула Наталья, забыв про все «Василисы Александровны». Она бросилась к ней, пытаясь обхватить сзади, оттащить.
Борьба была короткой и страшной. Свекровь, сильная в своём неистовстве, рванулась, Наталья поскользнулась на разбросанных бумагах из папки и упала. Василиса Александровна, потеряв точку опоры, с громким, хриплым выдохом полетела вперёд.
Раздался оглушительный, страшный удар.
Не о стекло.
О край массивного мраморного подоконника.
Наталья замерла, медленно поднимаясь с колен. Тишина, внезапно наступившая после грохота, была хуже любого крика.
Василиса Александровна лежала неподвижно, неестественно скрючившись. Из-под её седой головы на светлый паркет медленно, неумолимо расползалось тёмно-алое пятно. Её глаза, ещё секунду назад полные безумием, смотрели в пустоту стеклянным, ничего не видящим взглядом. Прямо перед ней лежала фотография сына, улыбающегося, молодого.
А на журнальном столике, забрызганном чаем, аккуратно лежали неподписанные документы на обмен. На старую дачу, которая теперь навсегда останется без хозяйки. И на квартиру в центре Москвы, где тишину теперь будет нарушать только тиканье часов и тяжёлое, прерывистое дыхание женщины, которая просто сказала «нет».