Мою младшую дочь в роддоме завернули в обычную больничную пеленку, но для меня это было почти как театральный занавес, который снова подняли, хотя спектакль, казалось, уже доигран.
Мне семьдесят, я народный артист, дедушка, человек с кучей прожитых жизней и чужих ролей за спиной. И вдруг мне кладут на руки теплый комочек и говорят: "Папа, держите".
В бумагах потом аккуратно вывели: "Анастасия Борисовна Невзорова". Я смотрел на эти буквы как на приговор и как на подарок одновременно. Одно и то же имя разделило мою жизнь на "до" и "после" уже второй раз.
В маленькой Насте я видел не только младенца с красным кулачком, который цепляется за палец, но и ту взрослую женщину, которую когда-то нашел сам в окровавленной квартире.
Многие на моем месте, наверное, побоялись бы так поступить. Меня и спрашивали в лоб: как вообще можно назвать дочь в честь трагически погибшей жены, не страшно ли жить с таким двойным эхом в доме.
А я всю жизнь хожу по кругу вокруг одного и того же вопроса: как из всего этого хаоса, из потерь, разводов, убийства близкого человека, поздней любви и позднего отцовства собрать хоть какую-то внятную историю, чтобы не казалось, что ты просто случайно промелькнул между декорациями.
Когда тебе уже за семьдесят, к роли "молодого папы" ты готов меньше всего. Я всю жизнь играл отцов, генералов, директоров школ и каких угодно начальников, но в этот раз роль оказалась без грима, без дублеров и без права на дурака.
Лена - моя гражданская жена, бухгалтер Малого театра, младше меня на четверть века. Мы познакомились в театре, где я к тому моменту уже был "мебелью" - народный артист, лауреат Госпремии, старый солдат сцены, отработавший в нескольких театрах и в итоге пустивший корни в Малом.
Она пришла в нашу бухгалтерию, и все было как в тысяче театральных историй: сначала "добрый день, Борис Георгиевич", потом робкий чай в буфете, потом разговоры за кулисами, когда свет уже выключен, а уходить не хочется.
Когда началась пандемия и нас закрыли по домам, мы с Леной оказались на даче вдвоем. Впервые за много лет я не играл ни для кого - ни для зрительного зала, ни для режиссера, ни для камеры.
Мы варили суп, рубили дрова, смотрели старые фильмы, и вдруг выяснилось, что у нас не просто роман, а дом. Настоящий, живой, со смехом, с тишиной, с привычками друг друга.
Когда Лена сказала, что беременна, я сначала, конечно, пошутил в своем духе: мол, старик совсем с ума сошел, взял и оказался плодороднее многих молодых.
Но ночью лежал и думал о другом: хватит ли меня, успею ли, не украду ли я своим эгоизмом у ребенка нормального детства.
Имя "Анастасия" возникло сразу. Не потому, что я хотел поселить в маленьком человеке чужую судьбу. Наоборот - потому что очень не хотел, чтобы первая Настя закончилась там, где ее оборвали.
Когда я произнес: "Назовем Настей", Лена только кивнула. Она знала: в моей жизни уже была женщина с этим именем, и я до конца своей жизни буду жить одновременно с двумя Настями.
Удивительное дело: позднее отцовство стирает пафос. Ты перестаешь играть "мудрого папу" и просто учишься менять подгузник, вставать ночью, слушать, как кто-то маленький дышит рядом.
С Настей я в какие-то моменты чувствовал себя не дедушкой, а молодым, почти бесшабашным человеком - как будто мне снова двадцать, я снова мечтаю о сцене и понятия не имею, что со мной сделает жизнь.
Но чтобы понять, почему это имя так сильно резонировало во мне, нужно вернуться туда, где все началось - в Астрахань, во двор, где мальчишка воровал у сестер гольфы, чтобы играть Кота в сапогах.
Мальчишка, который попытался сбежать от сцены
Я родился в станице Староминской Краснодарского края, но по-настоящему все для меня началось в Астрахани.
Отец - партийный работник, мама - домохозяйка, в семье пятеро детей, я младший. Школа, двор, вечные спектакли во дворе. Я действительно таскал у сестер гольфы, натягивал их на себя и изображал кого угодно - от мушкетера до того самого кота.
В Астраханском ТЮЗе я оказался сначала зрителем, а потом - тем самым мальчишкой из массовки, которого режиссер вдруг начинает замечать. Когда в театре повисло объявление, что нужен артист вспомогательного состава, я пришел просто проверить - а вдруг. Меня взяли.
И вот ты уже стоишь за кулисами, слышишь запах пыли, грима, старого сукна, и понимаешь, что никакой другой жизни уже не будет.
В какой-то момент мне показалось, что это все детский сад, и взрослый Боря должен стать "кем-то серьезным". Я поступил в Щепкинское училище, а потом вдруг словил такой мощный творческий кризис, что решил: все, хватит, надо заканчивать с этой "артистической ерундой".
Мне не нравился мой голос, мой рост, мое лицо. Казалось, что я - ошибка кастинга в этой профессии. Я забрал документы и пошел работать дворником. Целый год - метла, двор, снег, мусор.
Я честно пытался убедить себя, что спокойно проживу без сцены. Не прожил. Ты можешь вытащить себя из театра, но театр из тебя уже нет. Через год я снова оказался в аудитории - на этот раз в Школе-студии МХАТ. Там, на курсе Виктора Монюкова, у меня началась настоящая актерская жизнь.
После выпуска были разные театры. Новый драматический, Театр Моссовета, театр имени Гоголя, в конце концов - Малый. В каждом месте я собирал по кирпичику свою профессию. Журден, Ляпкин-Тяпкин, десятки других ролей - от комичных до трагических. Параллельно в жизнь потихоньку входило кино.
Первый большой успех был "Россия молодая" - та роль, после которой меня стали узнавать на улице.
Потом "Говорит Москва", потом бесконечная вереница фильмов и сериалов - от "Найти и обезвредить" до "Марша Турецкого", "Простых истин", "Метода Лавровой", "Майора", "Дурака".
Когда смотришь на это со стороны, кажется: вот она, прямая и логичная биография. Театр, кино, награды, премии. А внутри это всегда параллельный монтаж.
На одной дорожке - аплодисменты, премьеры, вспышки камер. На другой - семейные ссоры, пустые кухни, чемоданы в коридоре и телефонные звонки, после которых ты садишься на пол и молчишь.
Первая трещина пошла тогда, когда я, казалось бы, только начал чувствовать себя взрослым мужиком.
Марина, Денис и урок "не удерживать"
С Мариной мы познакомились, когда я был еще студентом Щепкинского. Новогодняя вечеринка, шум, смех, шампанское в граненых стаканах. Девчонка из школы, старшеклассница, большая стеснительная улыбка и светлые глаза. Я влюбился моментально.
Говорят, я ушел из вуза именно из-за этого чувства. Может быть, это и так. Молодой, горячий, уверен, что любовь важнее профессии, а институт можно закончить всегда.
Мы поженились, когда ей исполнилось восемнадцать. Тогда казалось, что это и есть тот самый брак "один раз и на всю жизнь", о котором мечтают все честные мальчики.
Родился Денис. Я мотаюсь по репетициям, спектаклям, съемкам, а Марина стоит у плиты, ходит в магазин, укладывает сына спать. Мы ревнуем друг друга по мелочам, ссоримся из-за ерунды.
Я задержался - значит, "с кем-то был". Она задержалась - значит, "тоже нашла кого-то". Стандартный набор молодых, красивых и очень глупых людей.
Мы сходились и расходились три раза. Каждый раз клялись себе и друг другу, что это уже окончательно. Каждый раз через какое-то время вдруг оказывались опять в одной постели. В конце концов, Марина собрала вещи и уехала с Денисом в Англию.
Для меня это было как ампутация. Ты понимаешь, что твой ребенок теперь живет в другой стране, говорит на другом языке, видит тебя раз в год или реже, и ты ничего не можешь с этим сделать.
Мы пытались договориться, я по выходным забирал Дениса, но это были такие островки, которые только сильнее подчеркивали океан между нами.
В какой-то момент у Марины появился другой мужчина, и я понял: если сейчас начну сражаться, вытаскивать ребенка, ломать всем жизнь, я окончательно превращусь в того, кем быть не хочу. Я сказал себе: "Не дергайся. Пусть идет как идет".
Больно было чудовищно. Я не святой отец, я делал ошибки, злился, переживал, ревновал. Но именно эта история научила меня одной страшно простой вещи: если человек решил уйти - держать его силой бесполезно.
Это касается и женщин, и детей. Максимум, что ты можешь сделать - остаться в их жизни тем, кем они готовы тебя видеть.
Парадоксально, но именно после этого в мою жизнь вошла та самая Настя, ради которой потом спустя десятилетия я назову свою младшую дочь.
Настя, кровь на полу и голос, который не дает лечь
С Анастасией Ивановой мы познакомились через театр. Молодая актриса, выпускница Школы-студии МХАТ, светлое, очень киногеничное лицо. На экране она стала Лидой в картине "Не могу сказать прощай", а в жизни - женщиной, которую я по праву считал своим счастьем.
Мы были очень простой, очень советской, но при этом какой-то удивительно теплой семьей. Никаких дворцов, кооперативная квартира, ребенок, постоянные попытки выжить в профессии.
Настя одновременно играла в театре и снималась в кино, но после бешеного успеха "Не могу сказать прощай" кинематограф почему-то не торопился осыпать ее новыми предложениями.
Она очень остро переживала каждую профессиональную неудачу. Ей обещали роль в "Батальоны просят огня", потом в последний момент заменили другой актрисой.
Для нее это было как предательство. Актриса, которая раз выкрутила себе душу через крупный план, всегда болезненнее реагирует на то, что ее "убирают" со съемочной площадки.
Я видел, как она замыкается, как уходит в религию, как мы покупаем дом в Сергиевом Посаде, и в ее глазах появляется эта тихая усталость человека, который слишком много вкладывал в каждую роль.
Я пытался поддержать. Начал ставить сам, запустил картину, куда собирался взять ее в одну из главных ролей. В тот день я ехал домой, чтобы рассказать: мол, Настя, держись, у нас впереди новый фильм, новая работа, новый шанс.
Дверь квартиры на Делегатской была не заперта. Внутри - тишина. На полу - моя жена. С открытыми глазами. Удавка. Если честно, дальше я помню только обрывками. Звонок в милицию, допросы, вопросы. Когда ты первым находишь тело, ты автоматически становишься подозреваемым.
Потом следствие, отпечатки, экспертизы. Выяснилось, что в тот день к Насте приходил наш "знакомый" - Сергей Просветов.
Его привел в дом когда-то наш общий друг, актер Александр Савченко. После его смерти Просветов продолжал крутиться рядом с театром, с нашими семьями.
Мы даже помогли ему с пропиской. В итоге оказалось, что этот человек уже сидел за убийство актрисы в Краснодарском крае, и Настя стала очередной жертвой.
Два удара ножом и удавка ради старого видеомагнитофона и трех колец, которые он потом, наверное, продал за копейки, чтобы купить наркотики.
Полина в тот день должна была вернуться домой из Сочи с бабушкой. Билеты поменяли на сутки позже. Я до сих пор считаю это маленьким чудом. Ребенок не увидел того, что не должен видеть никто.
Убийцу нашли не сразу. По иронии судьбы он сам был убит - подростком, сыном своей сожительницы, который нанес ему семнадцать ножевых ранений. Когда я узнал, что ни его, ни его семьи больше нет, честно признаться, облегчения это не принесло.
Есть раны, которые не заживают. Ты можешь тысячу раз говорить "Господь всех рассудил", но кровь на полу твоей кухни все равно будет приходить к тебе во сне.
После смерти Насти я ходил по квартире и не понимал, как вообще жить дальше. Хотел бросить профессию, забиться в угол, перестать существовать. Спасли друзья.
Они буквально по очереди сидели с Полиной, пока я выходил на сцену или на съемочную площадку. Говорили: "Боря, если ты сейчас уйдешь из профессии, окажешься один на один с этой болью, она тебя сожрет".
Я стал и мамой, и папой для дочери. Настина мама забрала ее к себе в Сочи, там у Полины было хоть какое-то нормальное детство. А я жил в Москве и учился жить с тем, что в один момент у тебя отняли человека, который был твоей второй половиной.
Особая ирония судьбы в том, что именно Настя всегда казалась мне святой женщиной. Ни скандалов, ни измен, ни подлости.
Возможно, поэтому, когда родилась младшая, я не смог придумать для нее другого имени. Хотелось, чтобы в моей жизни было не "минус одна Настя навсегда", а "плюс еще одна Настя, у которой есть шанс".
За что я благодарен своим женщинам
После Настиной смерти я долго думал, что все - на этом фронт закрыт. Мужчинам моего поколения вообще сложно признаться себе, что нужно идти к психологу, а не в буфет за стопкой. Я пошел привычным путем - работа, гастроли, съемки, чтобы заглушить.
В какой-то момент в мою жизнь вернулась Алла Панова - однокурсница по "Щепке". Мы оба к тому времени были у разбитого корыта: я вдовец, у нее умер муж. У Аллы был сын, у меня - Полина.
Мы соединили свои два одиночества. Почти четырнадцать лет жили вместе, выстраивали быт, ругались, мирились, растили детей. Я искренне думал, что это и есть тот самый "спокойный поздний брак".
Но и этот союз рухнул. Там было все - и бытовые нестыковки, и обиды, и мое вечное отсутствие дома, и ее усталость. В какой-то момент я поймал себя на мысли: "может, я действительно проклят, может, со мной просто невозможно жить". Многоженец из меня получился против моей собственной воли.
Лена появилась в моей жизни, когда я уже был внутренне готов поставить крест на любых попытках строить личное счастье. Молодая женщина, бухгалтер Малого, с очень спокойным, но сильным взглядом.
У нее за плечами тоже были свои истории, свои разочарования. Мы долго держали дистанцию. В театре романы - как кофейные чашки, всем давно надоело считать. Но тут все было иначе.
Первый шаг сделал я. И да, формально на тот момент я еще числился мужем Аллы, хотя мы уже давно не жили вместе и фактически разошлись. Отсюда - суды, раздел имущества, взаимные претензии. Все то, что всегда случается, когда люди слишком долго пытаются вытащить из обломков то, что уже не дышит.
Лена, по большому счету, спасла меня во второй раз. Первый раз меня вытащили из темноты друзья после Настиной смерти. Второй - эта невысокая женщина, которая просто сказала: "Живи. Работай. Ешь вовремя. Спи. И хватит делать вид, что ты один".
Мы не регистрировали брак. Не потому, что я не уважал этот штамп, а потому, что мне наконец-то было важно не то, что написано в паспорте, а то, как мы друг на друга смотрим за столом.
Мы жили, как нормальная семья: ругались из-за глупостей, мирились, смотрели сериалы, обсуждали роли, Лена переживала за меня на премьерах, я - за нее на ее небольших, но важных появлениях в кино.
И вот в семьдесят я снова стал отцом. Для кого-то это звучит как безумие. Поверьте, я и сам поначалу считал это безумием.
Но когда ты держишь на руках маленькую Настю, все твои философские конструкции разом рассыпаются. Остается только один вопрос: "Смогу ли я сделать эту девочку счастливой".
Я дал ей имя бывшей жены не из мазохизма и не из желания поселить мертвую в живой. Для меня это был способ признать: все мои женщины - это одна большая история.
Марина, которая подарила мне Дениса и научила отпускать. Настя, которая показала, что можно любить "вдвоем против мира" и погибла так страшно, что до сих пор перехватывает дыхание.
Алла, с которой мы пытались собрать жизнь из двух половинок и не справились. Лена, которая подставила руки, когда я уже летел вниз.
Я не знаю, какой меня запомнят зрители - генералом, директором школы, священником, начальником колонии или просто "тем самым Невзоровым". Но я точно знаю, как хочу, чтобы меня помнили мои дети.
Человеком, который тысячу раз падал, ошибался, неправильно выбирал, терял людей, но каждый раз упирался и вставал - ради них.
Позднее отцовство - это когда ты уже ясно чувствуешь собственную конечность. Да, какой-нибудь вирус может одним днем выключить твой организм, и никакие премьеры, звания и громкие роли тут не помогут.
Но пока ты жив, у тебя есть сегодня. Есть ребенок, который тянет к тебе руки. Есть взрослые сын и дочь, у которых свои семьи, свои обиды на тебя, свои благодарности. Есть маленькая девочка с именем, которое несет в себе боль и надежду одновременно.
Я не святой, не идеальный муж и не образцовый отец. Я просто мужчина, который очень любил сцену, своих женщин и своих детей.
И если мне в этой жизни что-то удалось по-настоящему, то это не роли, а то, что, пройдя через кровь на полу, через одиночество, суды, скандалы и поздние смены подгузников, я все-таки научился произносить одно простое слово - "спасибо".
Спасибо Марине за Дениса.
Спасибо Насте за то, что научила любить и оставила мне Полину.
Спасибо Алле за годы, когда мы держались друг за друга.
Спасибо Лене за то, что подарила мне шанс стать отцом в семьдесят и дала мне возможность назвать дочь именем женщины, которую я не забуду никогда.
И спасибо той маленькой Насте, которая, может быть, однажды прочитает эти строки и поймет: она - не тень, не повторение и не "вторая". Она - продолжение.
Борис Невзоров скончался 18 февраля 2022-го от последствий тяжелой формы короновируса.
Этот текст - художественная стилизация под интервью, основанная на открытых интервью, биографических материалах и известных фактах про героя.
Если вам понравился данный формат, прошу поддержать 👍