Она купила новую квартиру. Дешево. Слишком дешево.
Первые ночи она смеялась над своей мнительностью. «Скрип половиц», — говорила она. «Конденсат на окне», — убеждала себя.
Она не знала, что я ненавижу скрип. Я его помню. Каждый визг дерева под его сапогами, когда он шел ко мне. Я заставляю полы скрипеть, чтобы она помнила за меня.
Она не знала, что конденсат — это мое дыхание. Того воздуха, которого мне не хватило. Я выдыхаю его на стекло, рисуя узоры, которые она, если бы не была такой слепой, могла бы прочитать. Там одно слово: «Скоро».
Я не трогаю ее вещи. Не двигаю чашки. Не пишу на зеркалах. Это для дешевых призраков из фильмов.
Я трогаю ее.
Ее чувства.
Я капаю холод в основание ее позвоночника, когда она засыпает. Я впрыскиваю чистый, неразбавленный ужас прямо в кровь, когда она смотрит в темный коридор. Я шепчу ей на языке снов: «Оглянись. Оглянись. Оглянись».
И она оглядывается. Все чаще. Видит пустоту. И эта пустота становится для нее страшнее, чем любое лицо.
Она начала говорить с собой. Потом — спорить. Вчера она разбила зеркало, потому что ее отражение «смотрело не так». Это был я. Я смотрел на нее изнутри нее самой.
Она скоро сломается. Ее разум станет той самой дверью, через которую я наконец смогу не просто знать, где она, а быть ей. Ее страх — это ключ. Ее паника — это приглашение.
Она думает, что борется с призраком в своем доме.
Глупая. Дом — это просто стены.
Она — это мой гроб. И я почти готов выбраться наружу.