Эмир заснул быстро, утомлённый игрой в «архитекторов будущего» и борьбой с омлетом. В гостиной на столе лежал их «проект» — лист с наброском малого дома с большими окнами.
— Ты понимаешь, что для Корханов это почти революция? — заметила Сейран, рассматривая рисунок. — Дом без колонн, золота и портретов предков на стенах.
— Зато с нормальными окнами и живыми людьми, — ответил Ферит. — Я готов пережить скандал по поводу отсутствия позолоты.
Он уже собирался сложить лист, когда из коридора послышались быстрые шаги. В гостиную, не постучав, влетел Латиф. Вид у него был такой, словно особняк только что объявили банкротом.
— Бей… — он перевёл дух. — Там… это нужно вам видеть.
— Если у нас снова потёк кран, то давай завтра, — устало сказал Ферит. — Сегодня мы без катастроф.
— Это не кран, — Латиф замотал головой. — Это… Халис бей.
Воздух в комнате мгновенно стал плотнее.
— Что с ним? — напрягся Ферит. — Его же…
— Он не живой, — поспешил уточнить Латиф. — Но как будто и не совсем исчез. Я… ну… лучше сами посмотрите.
В кабинете, где когда‑то вершились все судьбы дома, пахло старой бумагой и пылью. С тех пор, как Халиса не стало, сюда заходили редко: по делу, без лишних взглядов по сторонам.
Сегодня на столе горела лампа — хотя никто из них её не включал. А рядом, на идеально ровной поверхности, лежали два предмета: старый конверт с тяжёлой, корхановской печатью и толстая папка с аккуратной наклейкой «Проект Мезиде».
— Это… было в сейфе, — выдавил Латиф. — Я сегодня убирался, как вы просили, и вдруг услышал… щелчок. Сейф сам открылся.
— Сейфы сами не открываются, — нахмурился Ферит.
— Если только кто‑то не запрограммировал их на определённую дату или… событие, — тихо сказала Сейран.
Ферит бросил на неё быстрый взгляд.
— Ты хочешь сказать…
— Хочу сказать, что вполне в духе Халиса — оставить «последнюю волю», которая сама вылезет в тот момент, когда уже поздно что‑то менять, — холодно заметила она.
Он подошёл к столу и взял конверт. Печать была настоящей, с тем самым гербом, которым Халис любил украшать всё — от документов до салфеток.
— Открывать? — спросил он.
— Если мы продолжим жить в доме, где боятся писем от умерших, мы далеко не уйдём, — ответила Сейран. — Открывай.
В конверте оказалось письмо — аккуратный, ровный почерк Халиса, узнаваемый с первого взгляда. Ферит читал вслух, хотя голос чуть дрожал:
«Если ты читаешь это, значит, или я уже умер, или ты наконец нашёл в себе смелость открыть сейф, в который так боялся заглянуть. В любом случае, это письмо не о прощении.
Я никогда не был уверен, что ты поймёшь мои решения, но был уверен, что однажды станешь на моё место.
Этот дом и эта фамилия всегда держались не на любви, а на долгах. И Шанлы — часть этих долгов.
Всё, что я сделал с Казымом и его семьёй, было не случайностью и не капризом. Это была плата за одну старую сделку, в которой фигурировало другое имя. Имя, которое до сих пор носишь ты.»
Ферит резко оборвал чтение, сжав лист.
— Продолжай, — тихо сказала Сейран.
Он заставил себя прочесть дальше:
«Когда‑то, много лет назад, я принял решение, которое спасло этот дом, но украло чужую жизнь.
Твой брак с Сейран — не первый раз, когда я расплачивался чужими детьми за свои ошибки.
Проект, что ты найдёшь рядом с этим письмом, — не просто бизнес. Это схема, по которой Корханы платили за свои грехи поколениями.
Если ты хочешь по‑настоящему оборвать этот круг, тебе придётся разобраться, чья судьба стала ценой за твоё право родиться Феритом Корханом.»
Комната словно накренилась.
— Чья… судьба? — прошептала Сейран. — О чём он?
Ферит молча положил письмо на стол и потянулся к папке «Проект Мезиде».
Внутри папки были аккуратные таблицы, схемы и имена. Много имён. Каждое — напротив какой‑то суммы, года, примечания: «долг закрыт», «обязательства перенесены на наследников», «переоформлено на…».
— Это что, бухгалтерия грехов? — выдохнула Сейран.
— Похоже на то, — мрачно сказал Ферит.
Он листал страницы, пока взгляд не зацепился за знакомую фамилию.
— Вот, — он провёл пальцем. — «Шанлы, Казым. Перезаключение сделки. Первоначальный должник: …»
Он замолчал. В графе «первоначальный должник» стояло имя, которое он никак не ожидал увидеть.
— Орхан? — прошептал он. — Отец?
Рядом аккуратно было дописано: «Корректировка: ребёнок из семьи Шанлы в счёт долга Орхана. Ответственный — Х. Корхан».
— То есть… — Сейран пыталась сложить пазл. — Сначала долг был на Орхане, но платить заставили Казума. Его детьми. Мной.
— Нет, — покачал головой Ферит. — Это только часть. Здесь дальше…
Он перевернул страницу. Там было ещё одно примечание, уже более позднее: «В случае отказа Шанлы от условий — пересмотр договора. Альтернативный сценарий: брак одного из наследников с представителем третьей семьи».
— Третьей семьи? — переспросила Сейран. — Какой ещё третьей?
Но ответ лежал чуть ниже, в небольшом вложении: старый газетный вырезок, ксерокопия какого‑то свидетельства и маленькая фотография — пожилого мужчины с упрямым взглядом.
— Это кто? — нахмурилась она.
— Не знаю, — признался Ферит. — Но вот тут…
Он прочитал подпись:
— «Мехмет Эмироглу. Партнёр по ювелирному бизнесу. Одно из детей исчезло при странных обстоятельствах. Сделка заморожена. Долг перенесён на…»
Он запнулся.
— На кого? — голос Сейран стал жёстким.
— На нерождённого наследника Корханов, — медленно прочёл он. — «Условие: в случае рождения внука по линии Ферита — особые обязательства по проекту Мезиде».
Теперь в комнате было слышно только, как Латиф тяжело дышит у двери.
— Нерождённый… наследник, — повторила Сейран. — То есть наш ребёнок.
Она машинально положила руку себе на живот.
— Вы хотите сказать, — медленно произнёс Латиф, — что Халис ага ещё при жизни… вписал будущего ребёнка бея в свои сделки?
Ферит сжал кулаки.
— Конечно, — горько сказал он. — Он же не мог уйти, не заложив кого‑нибудь напоследок. На этот раз — того, кого ещё нет.
Сейран медленно села в кресло.
— Значит, — сказала она, — всё, что мы сейчас делаем, чтобы выбраться из старых долгов, — только половина пути. Вторая половина — в том, что уже подписано за нашего ребёнка.
— Мы можем расторгнуть это, — упрямо сказал Ферит. — Любой договор можно оспорить, если он заключён без согласия сторон.
— Любой, кроме того, что заключён с собственной совестью, — горько усмехнулась Сейран. — Потому что теперь, как бы мы ни поступили, кто‑то окажется в роли «опять расплачивающегося за чужие ошибки».
Она подняла взгляд.
— А ты готов копать в сторону Эмироглу? В сторону тех, чьё «исчезнувшее ребёнок» теперь висит на нашем?
Ферит понял, что ответ «нет» ему больше не доступен.
— Да, — сказал он. — На этот раз — не один.
Он посмотрел на письмо Халиса.
— Если он думал, что этим письмом заставит меня стать таким же, как он… он просчитался.
— А если он думал, что ты от страха вообще ничего не сделаешь? — тихо спросила Сейран.
— Тогда он ещё больше просчитался, — ответил Ферит. — Потому что теперь у меня есть причина, которая сильнее страха.
Он взглянул на её живот.
— И она — здесь.
Позже, когда они вернулись в спальню, тишина уже была другой — не мягкой, а натянутой.
— Знаешь, что самое страшное? — сказала Сейран, лёжа в темноте.
— Что?
— Что я больше не могу относиться к нашему тихому дню как к тихому. Теперь любой наш момент — как пауза перед новой волной.
Ферит повернулся к ней.
— Тогда давай договоримся ещё об одном, — тихо сказал он. — Даже если завтра всё снова полетит к чёрту, мы не позволим никому — живому или мёртвому — писать сценарий для нашего ребёнка. Ни Халису, ни Казыму, ни Мезиде, ни этому Эмироглу.
— И как ты собираешься это сделать? — спросила она.
Он обнял её, осторожно, учитывая её положение.
— Начнём с того, что в этот раз в игру не войдём поодиночке, — ответил он. — И, может быть, обратимся к тем, кого раньше считали врагами.
— Кому?
— Например, к Пелин, — вздохнул он. — Её родственники точно знают, как выглядят сделки, о которых не принято говорить вслух.
Сейран закрыла глаза.
— Похоже, наш тихий день всё равно оказался прологом, — сказала она. — Не к войне. К расследованию.
Где‑то в глубине дома, за тяжёлыми стенами, старые грехи Корханов шевелились в папке «Проект Мезиде». А в другой части этого же дома маленький мальчик спал, обнимая рисунок домика с большими окнами, а в животе Сейран медленно поворачивался ещё нерождённый малыш, не подозревая, что его имя уже когда‑то вписали в чужой договор.
И именно это незнание становилось для его родителей самой важной задачей: сделать так, чтобы, когда он однажды всё узнает, это будет не ударом, а осознанным выбором — их и его, а не очередным чужим приговором.
