Ни скрипа пола за стеной, ни стука машинки об плинтус — Эмир, казалось, исчез.
— Ты не пугайся, — раздался от двери приглушённый голос Ферита. — Я временно похитил нашего сына.
Она приподнялась на подушках, щурясь от солнца.
— Похитил?
— Взял в заложники до завтрака, — уточнил он, прислоняясь к косяку. — Мы с ним заключили соглашение: он даёт маме поспать, а я разрешаю ему помогать мне готовить омлет.
— Ты что, решил добровольно разрушить кухню?
— Это побочный эффект отцовства, — пожал он плечами. — Зато ребёнок счастлив.
Он подошёл ближе, легко коснулся её лба губами, потом — живота.
— Как вы тут?
— Мы тут… прислушиваемся, — ответила она. — К себе, к тишине, к запаху подгоревшего омлета.
Он фыркнул:
— Это не омлет. Это творческий кризис, но мы его скоро победим.
На кухне действительно царил творческий хаос: тесто на столе, мука на полу, Эмир в фартуке, который был ему велик на два размера.
— Мама! — обрадовался он. — Ты уже выросла?
— В смысле? — переспросила Сейран.
— Папа сказал, что когда спят, тогда растут, — серьёзно сообщил ребёнок. — Чтобы малыш внутри тоже вырос.
Ферит виновато пожал плечами:
— Иногда мои метафоры выходят из‑под контроля.
— Иногда? — приподняла бровь Сейран.
Но в голосе не было раздражения, только тёплая ирония. Это было новое.
— Сегодня мы договорились, что у нас будет тихий день, — объявил Ферит. — Без визитов, без клиник, без разговоров о деде, который думал, что он лев.
— И без крика, — добавил Эмир. — Потому что у малыша нет наушников.
Сейран невольно улыбнулась.
— Хорошо, — сказала она. — Один день без войны.
После завтрака Ферит вытащил из шкафа старую коробку — ту самую, где когда‑то прятал от всех свои фотографии и чертежи, как мальчик прячет секреты под кроватью.
— Что это? — насторожилась Сейран. — Новая порция прошлого?
— На этот раз — не пугающая, — пообещал он. — Я подумал, что раз мы начали говорить с Эмиром о дедах, надо показать ему, что у его родителей тоже было детство. Что мы не родились сразу взрослыми и испуганными.
На полу гостиной появилась настоящая «экспозиция»: фото маленького Ферита, который дерётся с Орханом за мяч; Сейран ещё в родном доме, с косой и упрямым взглядом; какие‑то школьные снимки, где они оба ещё не знали ни слова друг о друге.
— Это ты? — Эмир ткнул в фото, где Сейран стояла, облокотившись о перила старого моста. — Ты тут… совсем не похожа на маму.
— Почему?
— Потому что у тебя глаза как будто всё время спрашивают: «А что дальше?» — серьёзно сказал он. — А сейчас они иногда говорят: «Я дома».
Сейран почувствовала, как в горле встаёт ком.
— А у папы? — попыталась перевести она. — Что у него говорят глаза?
Эмир задумчиво посмотрел на фото, где Ферит стоял в дорогом костюме, с той самой беспечной улыбкой, которой когда‑то раздражал её до дрожи.
— Тут они говорят: «Мне всё можно», — вынес вердикт ребёнок. — А сейчас говорят: «Мы всё сделаем вместе».
Ферит тихо усмехнулся:
— Похоже, у нас растёт домашний психолог.
— Это всё мультики, — ухмыльнулся Эмир. — Там постоянно говорят про такое.
Днём Сейран и Ферит выбрались в сад — впервые за долгое время не для серьёзного разговора, не для выяснения отношений, а просто так. Эмир носился по тропинкам, изображая самолёт, а они шли медленно, в одном ритме.
— Странно, — сказала она, глядя на дерево, под которым они когда‑то ссорились, а потом мирились. — Раньше я думала, что спокойствие — это когда ничего не происходит. А сейчас…
— А сейчас?
— Сейчас спокойствие — это когда всё происходит, но мы не убегаем друг от друга в разные стороны.
Он остановился, повернул её к себе.
— Я часто думал, что любовь — это когда ты готов броситься в огонь, в воду, на любую войну, — тихо сказал он. — А теперь понимаю, что самое трудное — это остаться рядом в обычный день. Без громких событий. Без героизма.
— Ты не скучаешь по героизму? — спросила она.
— Нет, — честно ответил он. — Иногда мне кажется, что мой главный подвиг — вовремя помыть руки перед тем, как взять на руки Эмира.
Она рассмеялась, и этот смех был лёгким — без напряжения, которое всегда пряталось в нём раньше.
— Знаешь, что я заметила? — сказала Сейран.
— Что?
— Мы начали говорить «наш ребёнок» не как защиту, а как… что‑то естественное. Не «спасительный круг», не «цепь», а просто часть нас.
— Может, мы наконец доросли до родителей, — улыбнулся он.
Вечером, когда Эмир заснул, они остались вдвоём в гостиной. На столе всё ещё лежала коробка с фотографиями, но рядом теперь была и другая стопка — чистых листов.
— Это что? — спросила Сейран, кивнув на них.
— Архитектор во мне не выдержал, — вздохнул Ферит. — Я подумал, что мы всё время живём среди планов Халиса и ошибок наших родителей. А у нас до сих пор нет ни одного… своего плана.
— Ты хочешь спроектировать нашу жизнь?
— Я хочу хотя бы попробовать спроектировать маленький кусочек будущего, — поправил он. — Не как тюрьму, а как дом.
Он взял карандаш.
— Смотри, — сказал он. — Здесь — особняк. Он уже есть, со всеми своими тенями. Мы не можем его стереть.
— А здесь? — она указала на свободное место рядом.
— А здесь — то, что мы можем построить сами. Может быть, маленький дом на море. Может быть, просто комната, где нет ни одной вещи, выбранной за нас чьими‑то руками.
— И что в этой комнате? — тихо спросила она.
— В этой комнате, — уверенно ответил он, — есть три вещи. Книжная полка, которую ты сама наполнила. Стол, за которым я рисую и учу Эмира не бояться чертежей. И детская кроватка, которую мы выбрали вместе. Без дедов. Без чужих условий.
Сейран смотрела, как его рука уверенно выводит линии. На этот раз в этих линиях не было ни роскоши, ни демонстративной мощи — только уют и пространство.
— Я хочу одну поправку, — сказала она.
— Какой же проект без поправок Сейран?
— В этой комнате должны быть окна. Большие. Чтобы если однажды наш ребёнок захочет уйти в мир, он видел, что за пределами дома есть жизнь. И знал: мы ему не тюрьма.
Ферит кивнул и добавил к рисунку широкие окна.
— Знаешь, — сказал он, — когда‑то я думал, что удержать человека можно только закрытой дверью. А теперь рисую окна и понимаю, что если он захочет остаться — останется не из‑за замков.
Он отложил карандаш и посмотрел на неё.
— Я не обещаю, что больше никогда не сделаю глупость, — тихо произнёс он. — Но обещаю одно: ни одно моё решение не будет принято так, будто ты — приложение. Или наш ребёнок — приложение.
— Я не обещаю, что перестану бояться, — ответила она. — Но обещаю, что не буду молчать, когда страшно. Даже если это значит — снова открыть старые раны.
Они сидели рядом, не касаясь, но между ними уже не было той невидимой стены, которую так долго строили оба — из обид, недосказанности и чужих сценариев.
И в этот тихий вечер их роман был не про большие слова и громкие признания, а про то, что они впервые за долгое время выбрали быть вместе не потому, что «надо», не потому, что «есть ребёнок», а потому, что им было легче дышать рядом, чем по отдельности.
Где‑то на втором этаже Эмир во сне что‑то невнятно пробормотал — ему, наверное, снились самолёты или деды‑львы. А внизу, в гостиной, двое взрослых людей медленно учились ещё одному новому слову — «мы».
