Дождь стучал в окно монотонно, как чей-то усталый пульс. В квартире пахло лекарственной горечью, мокрой шерстью от старого пледа и тихим отчаянием. Наташа лежала, уставившись в потолок, и каждое движение, даже моргание, требовало немыслимых усилий. Температура пылала внутри чужеродным огнём, сжигая мысли, оставляя только животное желание — чтобы было не больно, чтобы могла дышать.
Бронхит скрутил её внезапно, словно решил добить после аврала на работе и нервных сборов мужа в командировку. Она доползла до дома, как подбитое животное, и рухнула на кровать. Три дня. Семьдесят два часа расплывчатого кошмара, где единственными ориентирами были приступы кашля, сотрясающего все тело, и цифра на градуснике — 39.
Сегодня она нашла силы вызвать скорую. Ждала, прислушиваясь к шумам за стеной. Там жила Нина Николаевна, её свекровь, в своей квартире. Они не были в ссоре. Они просто… не были. Существовали в параллельных реальностях, пересекающихся на кухне в дни семейных обедов. Наташа знала: свекровь видела её бледное, потное лицо, когда та возвращалась с работы. Слышала этот душераздирающий кашель через тонкие стены панельной хрущевки. Видела свет в её квартире и тень за дверным глазком, когда Наташа вышла на лестничную клетку встретить медиков.
Скорая приехала быстро. Фельдшер, женщина с усталыми глазами и тёплыми руками, померила давление, послушала.
— Двусторонний, — констатировала она, нажимая на стетоскоп. — Антибиотики вам выписывали?
— Да, — прохрипела Наташа. — Пью. Но… лучше не становится.
— Температуру сбивайте. Питье тёплое, много. И покой. Если завтра так же — снова вызывайте, возможно, стационар.
Они уехали, оставив Наташу одну в звенящей тишине. И в этой тишине особенно громко звучали шаги за стеной. Спокойные, размеренные. Стук кастрюли. Включенный телевизор. Жизнь шла своим чередом, в двадцати сантиметрах бетона от её личного ада.
И тут что-то в Наташе надломилось. Не болезнь, нет. Что-то более важное. Хрупкая скорлупа приличий, за которой копились годы обид. Она набрала номер мужа, Сергея. Трубку взяли не сразу.
— Серёж? — её голос был чужим, сиплым.
— Нать? Что ты так говоришь? Простыла?
— Не просто…ла. Бронхит. Температура под сорок. Скорая была.
— Блин, кошмар! Таблетки есть? Ну ты держись. Я через три дня возвращаюсь.
— Серёжа… твоя мама здесь. Она всё видит. Слышит. Она… даже не поинтересовалась.
В трубке повисло молчание. Потом осторожный, раздражающе спокойный голос:
— Наташ, ну что ты. Она, наверное, не хочет мешать. Боится инфекцию подхватить, она же не молодая уже. Не придумывай.
— Не придумываю? — кашель снова перехватил горло, долгий и мучительный. Сергей терпеливо ждал, пока она откашляется. — Три дня, Сергей! Я еле жива. Ни чаю, ни… даже слова!
— Мама у нас человек самостоятельный и других самостоятельными считает. Не любит сюсюкаться. Ты же знаешь. Не драматизируй. Выпей горячего, спи. Мне надо идти, совещание.
Он бросил трубку. Наташа опустила руку с телефоном, и горячая, бессильная слеза скатилась по виску. «Не драматизируй». Фраза, убивающая всю боль, всю нужду, сводящая их к капризу.
И тогда она встала. Мир поплыл, но она, шатаясь, как пьяная, пошла к двери. Надела первый попавшийся халат и, стиснув зубы, чтобы не кашлять, вышла на площадку. Сделала три шага и нажала на звонок к Нине Николаевне.
Та открыла не сразу. Через глазок наверняка разглядывала её, бледную, в лихорадочном румянце. Щелчок замка прозвучал как выстрел.
Нина Николаевна стояла на пороге своей аккуратной, пахнущей пирогами и лавандой прихожей. Она была, как всегда, безупречно опрятна, в накрахмаленном фартуке. Её лицо не выражало ничего, кроме легкой настороженности.
— Наталья? Что-то случилось?
Голос был ровным, без единой ноты участия.
— Нина Николаевна, — начала Наташа, и голос её предательски задрожал. — Я… я очень плохо себя чувствую. Бронхит. Скорая была. Мне… сложно даже встать, чтобы воду вскипятить. Не могли бы вы… помочь? Сварить бульон, может быть? Или просто чаю…
Она смотрела в глаза свекрови, ища там хоть искру, тень человеческого отклика. Но глаза были как стеклянные. Не холодные, не злые. Пустые.
— Наталья, я вас прекрасно понимаю, — сказала Нина Николаевна, складывая руки на фартуке. — Но я, знаете ли, не очень хорошо себя чувствую сегодня. Давление. Да и бронхит — штука заразная. Мне бы самой не заболеть, в мои-то годы. А вам, я слышала через стену, антибиотики выписали. Главное — их пить. Всё и так пройдет.
Наташа молчала, не веря своим ушам. Она ждала всего: язвительного замечания, критики, что не бережёт себя. Но не этого леденящего, обезличенного равнодушия, прикрытого дешёвой отговоркой.
— То есть… никак? — прошептала она. — Даже чашку чая? Просто принести?
Свекровь вздохнула, как уставший взрослый перед капризным ребёнком.
— Наталья, не делайте из мухи слона. Вы взрослая женщина. Муж мой, мой Коля, в ваши годы уже квартиру сам ремонтировал и на двух работах вкалывал, если что. Надо уметь справляться. И не тревожить понапрасну людей.
«Людей». Не семью. Не родных. Людей. Стена. Перед Наташей стояла красиво оформленная, вежливая стена.
— Хорошо, — сказала Наташа тихо и очень чётко. — Извините, что побеспокоила. Вашего Серёжу я, кстати, побеспокоила. Он сказал, что я драматизирую. Видимо, это у вас семейное.
Она развернулась и пошла к своей двери. Кашель подкатил уже на пороге, сдавив горло. Она облокотилась о косяк, содрогаясь, и чувствовала на своей спине взгляд Нины Николаевны. Взгляд наблюдателя. Не сочувствующего, не осуждающего. Просто наблюдающего за неловкой сценой из чужой жизни.
Дверь за ней тихо закрылась. Не хлопнула. Закрылась с мягким, окончательным щелчком.
Наташа доплелась до дивана и упала на него, не в силах сдержать рыдания. Они вырывались вместе с кашлем, горькие, соленые, исходящие из самой глубины израненной души. Она плакала не от болезни. Она плакала от осознания чудовищного одиночества здесь, в центре города, в своей же квартире, в двадцати сантиметрах от другого человека. Она была невидимкой. Не-человеком. Проблемой, которую «не стоит драматизировать».
Через час, когда рыдания утихли, оставив после себя пустоту холоднее лихорадки, она позвонила старой подруге, с которой не общалась полгода из-за вечной нехватки времени. Та, не спрашивая ничего, через сорок минут была на пороге с термосом куриного бульона, горой апельсинов и своей бурной, неловкой, живой заботой.
— Дура, почему сразу не позвонила? — ругалась подруга, заваривая чай. — И что это за свекровь у тебя, стерва бесчувственная? Ну ничего, я с тобой. Вылечу.
И пока подруга грела бульон, громко возмущаясь и хлопая дверцами шкафчиков, Наташа лежала и смотрела в потолок. Стена дала трещину. Не та, бетонная. Та, что внутри. Трещина, из которой медленно уходила наивная вера в то, что «семья» — это про помощь, что «родные» — это про «как ты?». Она понимала теперь: Нина Николаевна — не монстр. Она просто человек, для которого Наташа навсегда останется чужой, случайной попутчицей ее сына. А муж… Муж выбрал такую же удобную, дистанционную позицию. «Не драматизируй».
Болезнь отступила через неделю. Слабость оставалась ещё долго. Но главное — осталось холодное, ясное знание. Знание о том, где заканчивается её мир и начинается чужая, непроницаемая территория. Она больше не звонила Сергею с жалобами. А когда он вернулся, позже, чем обещал, весёлый и загорелый, и спросил: «Ну что, поправилась моя девочка?», она просто улыбнулась.
— Да, — сказала Наташа. — Поправилась, кстати Серёжа, я на развод подаю, ты только это, не драматизируй.