Звезда фильма «Брат», народный артист России Виктор Сухоруков считает, что утрата связи с прошлым оборачивается для народа потерей ориентиров, а для человека — пропажей смысла. Именно поэтому работа в новой картине Антона Богданова «Красавица» о подвиге сотрудников Ленинградского зоопарка в годы блокады для Сухорукова стала продолжением внутреннего диалога о памяти, ответственности и служении. В эксклюзивном интервью «Известиям» он рассказал, как пережил открытую операцию на сердце сразу после съемок, почему не ставил точку в отношениях с Театром Моссовета и готов ли вернуться в труппу.
«28-го я закончил съемки, а 3-го мне сделали операцию»
— 19 февраля в прокат выходит фильм «Красавица» про тихий подвиг сотрудников зоопарка в страшные военные годы. Чем вас привлекла эта история?
— Большую роль в этом сыграл режиссер Антон Богданов. Мы с ним раньше встречались по актерской линии в фильмах «Огонь», «Чемпион мира». В то время я не знал, что он режиссер и ученик Павла Лунгина, которого я чрезвычайно обожаю и уважаю. Очень дорожу работой с ним в фильме «Остров».
Даже если бы Антон просто подошел ко мне и сказал, что он ученик Лунгина, я бы согласился у него сниматься. И для меня честь, что молодой режиссер, любящий жизнь, относящийся ко всем с почтением, вдруг предложил мне участие в своем фильме. От такого сценария мог отказаться только дурак. Там есть все ингредиенты популярности.
— Например?
— Мощнейшая история, которая происходила на самом деле во время блокады Ленинграда. Внутри тогда сложнейшей жизни есть зоосад, животные. И голодные люди в осажденном городе спасали зверей. Вы только вдумайтесь! Может быть, это звучит пафосно, патетически, но это правда.
Важный плюс — актерский ансамбль. Я такой радости и духовного подъема давно не испытывал ни в кинематографе, ни в театре. Когда собрались три поколения: Стася Милославская, Слава Копейкин, Юлия Пересильд, Ваня Добронравов и ваш покорный слуга.
А еще были дети, мальчик и девочка, Полина Айнутдинова и Елисей Чучилин. Они работали как взрослые актеры — были детьми того времени. Они словно сошли с хроники тех лет. У всех наших героев были реальные прототипы, что огромный плюс для артиста.
Я вообще сторонник содержания, сюжета. Как в сказке: «жили-были». Так вот этот фильм, несмотря на всё, что я перечислил, — история-сказка.
— А в чем заключается сказочность?
— В какой-то русской мифологии. Вдруг в этой драматической, исторической, биографической картине главной героиней оказывается не человек, а бегемотиха. У нас она говорит человеческим языком — ее озвучивает великая актриса Мария Аронова.
— Подождите, а звери настоящие были?
— Все настоящие. Представьте себе, я бинтовал верблюда! От него пахло навозом, а я говорил ему: «Какой ты молодец, что копытом не бьешь». А еще я держал в руках живого тигренка. Он был маленький, но тяжелый и совсем не безобидный.
Взрослые тигры понятливее: у них уже не просто инстинкт, а сложившаяся реакция на человека. А тигренок как ребенок — у него нет законов, в нем только природа.
И вот мне дают его на руки. Надо обуздать зверя, повернуть к камере. Я еще и пою его молоком из бутылочки. Конечно, страху натерпелся, но он меня не обидел. Может быть, я вовремя его отпустил.
Были у нас и две обезьянки. С одной мне нужно было играть целую сцену, а вторая, сидя в корзине, кричала и вопила на весь объект — то ли ревновала, то ли боялась, что уводят подругу. И с этим надо было как-то справляться.
— А у вас были дрессировщики? Как вы обходились?
— Долго приспосабливались: гладили, давали конфетку. У меня была девочка. А вторая обезьянка — парень — очень агрессивно к этому относилась.
Там есть эпизод — надеюсь, его не вырезали. Я пою тигренка из бутылочки с молоком. Он напивается, а потом резко отрывается и бежит. По бутылке течет капля. И я понимаю: это не капля молока, а капля жизни! Я не мог позволить ей просто так исчезнуть и слизнул.
Одна из работниц на площадке тут же сказала: «Это неприлично, антигигиенично». А я отвечаю: «У тебя антигигиена, а у меня — блокада!» Я вдруг понял, что сам хочу есть. А тут целая капля течет — и я ее слизнул. Может, этот кадр вырежут. Но я дорожу такими вещами.
— С вами снимались Стася Милославская, Слава Копейкин. Как вам такие молодые партнеры?
— Отличные ребята! Стася такая худенькая. Я ее обнимаю — у нее одни ребрышки. А она держит веревку, на которой ведет медведя. Он хоть и молодой, но огромный. Начал ее валтузить, таскать — она не отпускает. Он то вправо, то влево, то уронит. Стася по снегу катается, но держит.
Когда это представление закончилось, все вдруг поняли: медведь был без намордника. Он мазнул бы лапой — и лица бы не было. Я был потрясен.
И Слава Копейкин. До личной встречи я воспринимал его исключительно как современного мальчишку — такого чудака нелепого, немножко детдомовца. А тут — в солдатской форме, словно сошел с фотографии военных лет.
В начале фильма мы появляемся одними — физически и духовно, а заканчиваем совсем другими. В финале — мой крупный план. Я стою и улыбаюсь. Такой улыбки Сухоруков никогда никому не выдавал.
Однажды в «Брате-2» Леша Балабанов захотел, чтобы я улыбнулся в сцене, когда Данила спрашивает у моего героя: «Поедешь со мной в Америку?» И я должен был ему улыбнуться. Но Леше не понравилась моя «поганая» улыбка (смеется). А здесь Антон Богданов ее оставил. И за это я ему кланяюсь.
— Получается, эта работа была для вас сплошным праздником.
— Я был счастлив. У меня было немного съемочных дней — с января по конец февраля. За этот период я ездил на площадку, возвращался в Москву, играл спектакли, снова собирался в блокадный зоопарк. И всё это происходило на фоне острого инфаркта миокарда.
28-го числа я закончил съемки, а 3 марта мне сделали операцию на открытом сердце.
Сегодня я рассказываю об этом гордо, торжественно, улыбаясь. Но когда великий хирург Игорь Анатольевич Глушенко провел операцию, я его спросил, уже с зашитой грудью: «Как же так? Я же целый месяц снимался в Петербурге на холоде в фильме и ничего не чувствовал?»
А он мне ответил: «Наверное, вы были слишком увлечены. Хотя сердце ваше давно страдало». Так что свои сердечные страдания я посвящаю фильму «Красавица».
«Блокада — это не прошлое, а продолжение войны в тебе»
— 27 января 1944 года — великий день для нашей страны. 82 года назад с Ленинграда полностью сняли блокаду. Сейчас все говорят о необходимости патриотического кино. Но как снимать правду, а не аттракцион?
— Даже для меня, родившегося после Великой Отечественной, война была уже не в жизни, а в книгах, учебниках, стихах, воспоминаниях, мемуарах. Мое поколение воспринимало эти события как огромную трагическую страницу истории страны, но через прочитанное и рассказанное.
А сегодняшнее поколение находится еще дальше. Они могут даже отмахнуться и сказать, что это неправда. Потому что этого кожей уже не ощутить даже очень эмоциональному человеку.
Чтобы понять себя — как продолжение рода, человечества, как часть своей страны, — нужно разобраться: откуда твоя фамилия, где бабушка, дедушка, где ты родился. Проследить, хотя бы из любопытства: кто я такой. И в итоге ты приходишь к войне. А ведь это та же жизнь, только в экстремальных условиях.
Но сегодня слишком много лжи, версий одного и того же события. Кому верить? За что зацепиться? Самое страшное — не разобраться, где правда и любовь, где корни твоего прошлого.
Не хотите знать — пожалуйста. Делайте татуировки, вставляйте кольца в нос, гуляйте, пейте, наслаждайтесь. Но как можно не задать себе вопрос: «А как я здесь оказался?» Это ведь чудо. И смерть у всех одна. Мы не начало, а продолжение.
Блокада — это не прошлое, это продолжение войны в тебе. Так узнай ее. Тогда ты поймешь, что в тебе заложена генетическая сила и правда, которую ты передашь своим детям. Чтобы не стать рабом, не превратиться в слизь, а остаться личностью.
Я говорю молодым режиссерам: читайте, изучайте. У нас колоссальные архивы, в том же Госфильмофонде. Смотрю эти документальные материалы — и у меня волосы дыбом. Да, я лысый, но они стоят!
Снимая кино, ты должен понимать: ты делаешь его не для себя, а для людей. Для огромного количества зрителей.
Мне говорят: «Мы поедем в Канны». Да плевать мне на Канны! От Калининграда до Владивостока — вот твои Канны.
Сочини историю, которая будет понятна, интересна, которая меня обогатит, по-настоящему тронет. Снимай кино для людей — и тогда тебя запомнят.
— Недавно и.о. ректора Школы-студии МХАТ Константин Богомолов сокрушался по поводу падения уровня актерского образования — не умеют петь, танцевать, не говорят по-французски, не читают классику. Разделяете ли вы эту точку зрения?
— На актерские факультеты всегда поступает легион. Сейчас не знаю точных цифр, но в мое время было 116 человек на место. И да, из этой огромной армии выходят единицы. А что касается молодежи — у всех свой вкус.
Лично я очень люблю Гоголя. Я читал его в 16 лет, перечитывал в 37 и в 42. Что-то знаю почти наизусть. И сегодня снова у моей подушки лежит книга Николая Васильевича — как будто в первый раз.
Поэтому я бы не советовал корить молодежь, осуждать ее за то, что она чего-то не знает. Лучше сказать: «Попробуй. Попытайся. Открой книжку. Посмотри, почитай. Не понравится — отложишь. Но начни хотя бы». Молодых надо не ругать и не агитировать, а попытаться убедить, что чтение книг, познание истории, изучение литературы — особенно своей — это невероятно интересная жизнь.
Конечно, нужно изучать движение, развивать голос. Но очень много великих актеров никогда не умели петь и не делали этого. Например, звезда эпохи Олег Янковский. Мы вместе снимались в картине «Бедный, бедный Павел», где я играл императора Павла I, а он — графа Петра Палена. У нас были прекрасные отношения, но я совершенно не знал, что Янковский не умеет петь.
В фильме «Служили два товарища» режиссер хотел, чтобы Олег Янковский и Ролан Быков — еще один наш гений, которого сегодня, к сожалению, забывают, — пели вместе. И вдруг выяснилось, что Янковский петь не может, поэтому пел один Быков.
«Я не ставил точку в отношениях с Театром Моссовета»
— Вы с 2012 года ездите по всему миру со спектаклем «Старший сын». Чем он вам так дорог и как образ Сарафанова менялся за эти годы?
— 12 февраля меня не будет на премьере «Красавицы», потому что в этот день я сыграю «Старшего сына» в последний раз. Я играл Сарафанова 13 лет. Спектакль шел с огромным успехом по всей стране. В нем начинали уникальные актеры: Евгений Цыганов, Евгений Стычкин, Граня Стеклова, Евгения Крегжде, Роман Полянский, Вася Симонов. Прошли годы, и сегодня блистательно играют другие актеры: Дима Власкин, Дима Ендальцев, Игорь Неведров. Все поменялись, кроме меня. Ну и Жени Крегжде.
Несмотря на это, я понял: мне пора уходить. Я сказал режиссеру: спектакль качественный, ценный, востребованный, но мне пора. Моему персонажу 40 лет. Да, на сцене возраст не так важен. Я энергичный, темпераментный, мог бы играть и дальше. Но в моей жизни нужно что-то менять. У меня юбилейный год, и, возможно, родится что-то новое — предпосылки к этому уже есть.
«Старший сын» остается в моем сердце очень глубоко и навсегда. В архиве он будет лежать гранитным камнем: этот спектакль украсил мою творческую жизнь. Но февраль — последний месяц этого дитя.
— Вы сейчас сказали, что поняли, когда нужно уходить. Несколько лет назад вы ушли из Театра Моссовета. Интересно ли вам, что сейчас там происходит?
— Вы хитро ставите вопрос, но я буду честен. Я не ставил точку в отношениях с Театром Моссовета. Мне просто уже, наверное, неприлично в сотый раз повторять причину моего ухода из академического государственного театра, который в свое время был построен Сталиным для его любимых актеров. Посмотрите, какие актеры там служили — мама не горюй.
Я дверь прикрыл, не согласившись с назначением художественного руководителя. Всё. Власть имеет право назначать кого угодно, а я имею право присмотреться и выбрать, готов ли я с этим человеком служить. Именно служить, а не работать за тридцать копеек.
Я наблюдал за новым руководителем целый сезон, почти год, и понял: это не мое. Я ему не интересен, а то, что он будет делать, мне чуждо. Это не отрицание. Просто мне это не близко.
Четвертый год я не работаю в этом театре. Сам себе говорю: «Сухоруков, тебя же пригласили в свое время на роль царя Федора Иоанновича. Ты же не хотел в коллектив вписываться, не собирался подписывать контракт. Ушел — и ладно. Что ты переживаешь?» И потом себе отвечаю: «Да не переживаю я».
Кто-то наверняка захочет меня подловить: Сухоруков годы считает. Нет, они сами считаются. Живу настолько насыщенной жизнью, что просто фиксирую время. Я оставил в театре много важного, что сегодня там уже не ценится.
И знаете, за все эти годы произошло странное чудо: я ни разу не прошел мимо Театра Моссовета. Ни разу — мимо служебной арки. Как это возможно? Кто меня отводит от этого маршрута — не знаю.
— Готовы вернуться в постоянную труппу какого-либо театра?
— Да, готов. И вернусь. Скоро. Вы об этом узнаете. Новый год уже преподнес мне подарок — большое предложение от мощного театра. Это будет серьезная роль в новом спектакле. Кроме того, я езжу по всей стране с моноспектаклем «Счастливые дни» и готовлю новую авторскую программу «Шикарная жизнь», которую в марте сыграю в Театре Елены Камбуровой.
Есть у меня еще одно дело — не люблю слово «проект». Я читаю рассказы Шукшина с уникальным оркестром русских народных инструментов имени Некрасова.
— Сейчас такие форматы стали особенно популярны среди артистов.
— Да, я играю женщин, мужчин, ветер, мотоцикл, сонного человека на подушке — всё, о чем пишет Шукшин. Хотя есть такие, кто говорит, что и рассказы неудачные, и музыка неправильно подобрана. Говорите, говорите! Но публика идет, спрос огромный.
Меня народ любит. Конечно, я этим горжусь, но сам думаю: как это опасно. Ведь как прилетело, так и улетит. Надо быть ответственным, старательным и очень влюбленным в публику. Я таким и остаюсь.