Творческий и жизненный путь создателя русского пейзажа
В музее «Новый Иерусалим» проходит выставка «Саврасов и тишина» в честь 195-летия художника. Она исследует его дар писать «таинство жизни, скрытое в русской природе». Экспозицию наполняет воздух, который живописец считал главным в пейзаже, и тишина, которая дает возможность зрителю, всмотревшись в эти полотна, услышать самого себя. Среди 66 представленных произведений только 35 принадлежит кисти Саврасова, остальное — ряд ассоциаций и продолжение его идей: развитие пейзажа-настроения у Исаака Левитана, световоздушная перспектива у Архипа Куинджи, геометрия Георгия Нисского и освещающая путь русского пейзажа от Саврасова до наших дней — комета арт-группы «Синий суп».
Текст: Елена Соломенцева
К природе Алексей Саврасов относился как к близкому человеку, у которого часто меняется настроение. Его пейзажи получались пронзительными, бьющими в национальный нерв не только благодаря мастерству, но и в результате видения, недоступного многим другим.
Поля, реки, ветер, конечно, облака, рассветы и закаты… Этот живописец предпочитал кульминациям переходные состояния, пику природного проявления — его предвкушение. Любимым временем дня Саврасова был предзакатный час, любимым временем года — ранняя весна. Все самое волнительное он находил не в громогласном пении соловьев в мае, а в предгрозовой тишине и мартовской осторожной капели, обещающей скорое тепло.
Художник Исаак Левитан назвал своего учителя Алексея Саврасова «создателем русского пейзажа», потому что он первым разглядел в нем душу и смог перенести ее на холст. До него этот жанр был декорацией для портретов, архитектуры и бытовых сценок — заполнителем пустого пространства. Оказавшись на стыке двух сменяющих друг друга стилей живописи — романтизма и реализма, Саврасов разглядел романтику в окружающей реальности — природе. А вот жизнь его сложилась совсем не романтично. История Саврасова — история о том, что для счастья в призвании мало воплотившейся сказки: нужно суметь в ней жить.
В Замоскворечье и на Мясницкую
Стремление родителей оградить детей от дурной компании вечно, как и нежелание подростков слушать чужие советы. Для московского купца третьей гильдии Кондратия Соврасова (именно так — через «о», как было принято на севере Волги, откуда семья, скорее всего, переехала в Москву) не нашлось страшнее перспективы, чем видеть своего сына Алексея в рядах художников: он надеялся, что тот станет продолжателем торгового бизнеса. Но наследник постоянно норовил улизнуть то на берег Москвы-реки, то в молодые сады Замоскворечья — угадывать птиц по голосам и рисовать.
Мальчик начал проявлять способности к живописи, когда ему было около 12. В свободное время он сбывал свои романтичные гуашные «бури» и «извержения вулканов» на Никольской и Ильинской улицах. Местные торговцы быстро разбирали рисунки Саврасова по 6 рублей за дюжину — конечно, чтобы перепродать по той же цене за штуку. Это были его первые деньги, заработанные творчеством.
Где-то в переулках Мясницкой он познакомился со студентом Московского училища живописи, ваяния и зодчества (МУЖВЗ) Александром Воробьевым. Тот смотрел рисунки приятеля, немного критиковал и с упоением рассказывал о прелестях обучения живописи. В итоге Саврасов тоже загорелся и твердо решил поступать в МУЖВЗ. Вот только отца спросить забыл. Родитель был категорически против и не придумал ничего бесполезнее, чем запереть Алексея на чердаке посреди октября, чтобы отбить желание да и не оставить возможности заниматься живописью.
Друзья-художники организовали целую кампанию по воссоединению Алексея с его призванием: подговорили родителей, привлекли преподавателя МУЖВЗ Карла Рабуса и одного полицейского чиновника. И вот — склейка: четырнадцатилетний Саврасов уже студент того самого училища в классе того самого Рабуса и на те самые деньги, которые зарабатывал у торговцев своими рисунками.
В самые юные академики художеств
Активно учиться, правда, он начал только спустя четыре года, когда ему исполнилось 18. У Саврасова заболела и умерла от чахотки мать — путь к мечте пришлось на время оставить ради домашних дел. Поддержка пришла откуда не ждали: новая жена отца стала настоящим союзником начинающего живописца. Она уговорила мужа не мешать Алексею становиться художником, и Саврасов с головой окунулся в череду студенческих этюдов, конкурсов и выставок.
Поиски своего образного языка он начал с романтических пейзажей. В учителя Саврасову достался мастер этого жанра — художник немецкого происхождения Карл Рабус. В перерывах между мастер-классами драматизма и световых эффектов в живописи он читал своим студентам поэзию Гёте и рассказывал об исследованиях Леонардо да Винчи. Главное — учил видеть в природе величие и тонкие нюансы изменений.
Звездой романтического пейзажа тогда был маринист Иван Айвазовский — каждый мечтал о бушующей волне и лунной дорожке на море в его исполнении. В 1847 году в Петербурге прошла персональная выставка мэтра, которая стала «учебным пособием» для многих российских начинающих живописцев. Саврасов был в их числе, преподаватели отмечали его как студента особенно успешного в копировании полотен Айвазовского — тогда это было весьма прибыльным делом. В прославившей Саврасова картине «Вид на Кремль в ненастную погоду» (1851) тоже можно разглядеть влияние главного мариниста России. Но у него романтический пейзаж уже на полпути к реалистичному. «Видишь движение туч и слышишь шум ветвей дерева и замотавшейся травы — быть ливню. Пейзаж дышит свежестью, разнообразием и тою силою, которая усваивается кистью художника вследствие теплого и вместе разумного воззрения на природу»,— писал о полотне преподававший в МУЖВЗ скульптор Николай Рамазанов.
Карл Рабус считал обязательной частью обучения практику в полях — выезд на пленэры на какую-нибудь живописную натуру. На средства мецената и члена совета Московского художественного общества Ивана Лихачева он отправлял Алексея Саврасова и других успешных студентов в Малороссию, в свой любимый Крым. Оттуда ученики привозили степные и морские пейзажи, которые потом выставляли в МУЖВЗ.
В год окончания училища 24-летний Алексей Саврасов для осенней выставки в петербургской Академии художеств написал две картины — «Вид в окрестностях Ораниенбаума» (1854) и «Морской берег в окрестностях Ораниенбаума» (1854). Полотна произвели такое впечатление на академиков, что они тут же приняли Саврасова в свои ряды, сделав его самым молодым академиком художеств в российской истории. Первую картину спустя четыре года приобрел в свою коллекцию Павел Третьяков.
Это было время, когда русские пейзажисты либо работали в Италии и Швейцарии, либо оставляли родную природу фоном для исторических драм. Саврасов стал по сути первым, кто сделал ее главной героиней живописи — очень живой, «неприлизанной», с красотой в обыденных состояниях.
На дачу великой княгини Марии Павловны
В 1850-х набирающий популярность пейзажист Алексей Саврасов начинает писать свою фамилию через «а» — на московский манер. Он участвует в масштабных выставках, носит неофициальный титул «надежды русской живописи» и видит будущее в радужном свете.
В год его выпуска из МУЖВЗ происходит и вовсе небывалое. Великая княгиня Мария Николаевна, которая руководила тогда Академией художеств в Петербурге, посетила выставку работ студентов МУЖВС и приобрела картину Саврасова «Степь с чумаками вечером». Полотно поселилось в личной коллекции внучки Александра II, рядом с произведениями именитых русских и европейских художников. А молодому автору оказали высочайшую честь: княгиня пригласила его поработать летом на пленэре в своем имении в Сергиевке, между Петергофом и Ораниенбаумом.
На княжеской даче Саврасов пользовался полной свободой, хозяйку видел редко. После «стажировки» Мария Николаевна точно планировала оставить молодое дарование в Петербурге и покровительствовать ему там. Художник, который так мастерски смешивал манеру европейских пейзажистов и эффекты мариниста Айвазовского, имел все шансы стать дорогим и модным придворным живописцем, но Саврасов попросился домой в Москву — к друзьям, родным переулкам и паркам. Мария Николаевна была разочарованна, но настаивать не стала.
В учителя Левитана и Коровина
Через три года после возвращения Саврасова в Москву умер его любимый учитель Карл Рабус. Занять место руководителя пейзажного класса в Московском училище живописи, ваяния и зодчества предложили ему — недавнему студенту, а ныне академику и востребованному художнику.
Это было стопроцентное попадание: Алексей Саврасов чувствовал себя в преподавании как рыба в воде, о его занятиях ходили легенды, его мастерская считалась самой свободной. Например, он мог распахнуть окно посреди урока, вдохнуть полной грудью, отправить студентов в парк — «промывать глаза», наблюдать и писать на пленэре распускающиеся листья. Прийти в училище с веткой вербы и требовать от коллег оценить ее тонкий весенний запах.
Пожалуй, самый преданный ученик Саврасова — Исаак Левитан, которого тот «выпросил» из натурного класса у друга Василия Перова, понимал мэтра с полуслова. Научить глубокому личному видению природы сложно — можно только найти родственную душу, которая видит так же или хотя бы похожим образом. Саврасову повезло: он разглядел в 14-летнем Левитане как раз такого человека, которого не удивлял вопрос, шумит ли на картине дуб. Очень скоро он сам начал понимать, как живописными средствами заставить природу на картине жить, звучать и выражать настроение.
Еще один знаменитый ученик Саврасова — Константин Коровин, который очень его любил и позаимствовал опыт работы с цветом и светом, так писал о наставнике в воспоминаниях: «Алексей Кондратьевич был огромного роста и богатырского сложения. Карие глаза выражали беспредельную доброту и ум. Человек он был совершенно особенной кротости. Никогда не сердился и не спорил. Он жил в каком-то другом мире и говорил застенчиво и робко...»
Какими бы теплыми ни были отношения Саврасова с учениками, ни Коровина, ни Левитана до выпуска из училища он так и не довел (о причинах — чуть позже). Его дело пришлось заканчивать другому великому пейзажисту Василию Поленову — и тот отлично справился.
На Всемирные ярмарки в Париже и Вене
Когда Саврасов убегал от императорской семьи в Москву, его тянули туда не только родные места детства, но и влюбленность. Избранницей художника стала Софья Герц — сестра Константина и Карла Герц, с которыми художник водил дружбу со студенческих времен. 27-летний живописец взял в жены эту образованную девушку, на четыре года старше его, и поначалу пара жила вполне благополучно. Хотя Саврасова даже на пике славы нельзя было назвать богатым, у них была казенная квартира от училища и средства на званые обеды и выходы в театр.
В 1862 году супруги даже оставили годовалую дочь Веру на родственников и отправились в турне по Европе. Поводом стала командировка Саврасова от Общества любителей художеств для изучения современной живописи. Изучал он ее на Всемирной выставке в Лондоне, в Германии и Франции, а в Швейцарии даже взялся за кисть, чтобы написать несколько альпийских видов.
Его поразили пейзажи англичан — Джона Констебла и Ричарда Бонингтона. Вдохновили работы Каспара Давида Фридриха. Гремевшая тогда в Париже Барбизонская живописная школа произвела впечатление, но заимствовать манеру Камиля Коро и Жана-Франсуа Милле Саврасов не стал. Он только отметил, как хорош взгляд, которым французские художники смотрят на свою родную природу, и вернулся в Москву — любоваться своей. Благодаря зарубежному опыту он окончательно отказался от романтических приемов в пользу лиричной реалистичной красоты.
Такая красота звенит в яркости молодой зелени, в яблоневом цвете и в прозрачности воздуха на полотне «Сельский вид» (1867). Есть в картине что-то от световоздушной перспективы Милле, но все же в основном — это уже чисто саврасовский пейзаж. Он писал русскую весну как любимую женщину, только что отошедшую ото сна — еще взъерошенную, но всегда сияющую и пронзительно красивую.
«Лови всегда весну, не просыпай солнечных восходов, раннего утра. Природа никогда не бывает более разнообразной и богатой. Пиши ее так, чтобы жаворонков не видно было на картине, а пение жаворонков было слышно»,— говорил художник о своем любимом времени года.
Написанная через год картина «Лосиный остров в Сокольниках» (1869) стала апогеем эмпатии Саврасова к русской природе. Только тонко чувствующий ее настроение художник смог бы увидеть красоту в этом болотистом перелеске под пасмурным небом. А он не просто увидел, но и показал всем. Первым отреагировал Павел Третьяков, который сразу купил полотно в коллекцию.
Шурин Саврасова искусствовед Карл Герц так писал об этой картине: «Так смотреть на природу умеют только глаза поэта или художника… Луч солнца, прорезывая облака, осветил часть бугристой поляны, на которой пасется стадо. Среди печальной зелени леса этот луч солнца так хорош, так радостен…»
В перерывах между шедеврами Саврасов вместе с художником Василием Пукиревым работал над изданием учебника «Курс рисования». Участвовал в создании Товарищества передвижников. Работал на пленэрах в московских парках и представлял свои картины на академических выставках. И вот наконец пришло мировое признание: картины Саврасова появились на Всемирных выставках: в 1873 году — в Вене, в 1878-м — в Париже, а в 1882-м — в Москве.
Казалось бы, о чем еще может мечтать живописец второй половины XIX века? Но за фасадом этого успеха жизнь художника катилась под откос со страшной скоростью. Саврасовы потеряли двух новорожденных детей, это сильно ударило по здоровью Софьи, а Алексея привело к депрессии и алкоголизму.
После трудных, но счастливых 1860-х пришла пора испытаний. У Саврасова отобрали казенную квартиру, и в 1876 году его жена, забрав двух дочерей, Веру и Женю, уехала от него в Санкт-Петербург — откуда он 20 лет назад убежал к ней. Алексей Кондратьевич остался один. Хотя еще была работа и силы на творчество, уже появилось предчувствие конца всех мечтаний.
История с «Грачами»
За шесть лет до этого Саврасов еще путешествовал с семьей по Волге и писал фирменные речные пейзажи. Здесь он гулял со старшей дочерью Верой, которая тоже мечтала стать художницей, и объяснял, почему не будет учить ее живописи: «Ни доходов, ни счастья такое занятие не принесет». Здесь Саврасовы лишились еще одного новорожденного ребенка и тяжело переживали эту потерю.
Алексей Саврасов привычно искал и находил утешение в природе. В 1871 году он доехал до Костромы и обнаружил неподалеку маленькое село Молвитино с потемневшими избушками и церковью Вознесения XVII века. Этому месту суждено было стать декорацией для самой известной картины Саврасова «Грачи прилетели». Ранняя весна здесь стала в исполнении живописца метафорой надежды на новую жизнь посреди сырой, холодной и мрачной действительности. Одновременно тоскливое и радостное ощущение от этой картины буквально ощущается кожей: еще зима, но уже тает снег, дует потеплевший ветер, прилетают те самые грачи.
В Молвитино Саврасов сделал несколько этюдов, а заканчивал картину уже в Ярославле и в Москве. Первый раз он показал ее публике на выставке Московского общества любителей художеств осенью 1871 года под названием «Вот прилетели грачи». К тому моменту полотно было уже продано Павлу Третьякову за рекордные 600 рублей (около 900 тыс. рублей по сегодняшнему курсу). Второй раз работа предстала на суд зрителей в ноябре того же года (уже как «Грачи прилетели»). Это произошло на 1-й выставке Товарищества передвижных художественных выставок в Санкт-Петербурге, в членах правления которого состоял сам Саврасов. Случился абсолютный успех: коллеги в восторге, критика плакала от счастья, все захотели себе «Грачей».
Позже это спасало Саврасова от голода, когда под конец жизни он уже не мог воспроизвести ничего, кроме своего фирменного сюжета. Авторские копии знаменитой картины расходились как горячие пирожки. За триумфальным шествием «Грачей» по России — своя версия есть почти в каждом региональном музее, и каждая — подлинник,— зрители оставили незамеченными другие живописные находки автора. Например, минималистичные степные и закатные виды, удивительный «Пейзаж с радугой» (сюжеты, которые через 20 лет с блеском развил Архип Куинджи). Волжские пленэры и зимние пейзажи, в которых снег и воздух переливаются разными цветами, совсем как на картинах Бориса Кустодиева в начале XX века. Ну а лиричность полотен Саврасова довел до кульминации в своих пейзажах-настроениях его главный ученик — Исаак Левитан.
Выставка «Саврасов и тишина» в музее «Новый Иерусалим» во многом о преемственности в русском пейзаже, о развитии и продолжении новаторского подхода, что придумал ее главный герой. Сам он успел воплотить не все — на то были причины.
В кабаки Хитровки
После лавинообразной популярности и пика успеха в 1860–1870-х художник Саврасов столкнулся с заметным охлаждением публики к своему творчеству. И когда жена с детьми переехала в Петербург, Саврасов пустился во все тяжкие, опускаясь на самое дно.
Его все чаще видели пьяным в трактирах и переулках Хитровки в компании нищих, бродяг, маргиналов. Посещать занятия и преподавать в МУЖВЗ он уже не мог, но художник Василий Перов изо всех сил прикрывал друга — и его не увольняли до 1882 года. Когда мэтр все же появлялся в училище, это обычно заканчивалось неприглядной сценой. Саврасов мог ворваться в класс с тирадой о том, как студенты губят себя, сидя в четырех стенах. Дальше высаживал голой рукой окно в попытке впустить в помещение свежий воздух.
«В училище говорили, что Саврасов болен. Когда мы собрались в мастерской, приехав из разных мест, то стали показывать друг другу свои летние работы, этюды. Неожиданно, к радости нашей, в мастерскую вошел Саврасов, но мы все были удивлены: он очень изменился, в лице было что-то тревожное и горькое»,— вспоминал этот период Константин Коровин.
Исаак Левитан из-за пьянства Саврасова так и не смог получить диплом «классного художника». Свою выпускную картину ученик вознамерился принести на суд любимого учителя. Но наставник к тому времени уже прошел точку невозврата. Левитан долго искал его по кабакам и ночлежкам Хитровки. А когда нашел, Саврасов бросил взгляд на полотно и на обороте мелом написал: «Большая серебряная медаль». Это могло бы гарантировать Левитану диплом, но руководство училища не приняло рецензию Саврасова как решающий аргумент и отказало студенту.
После 25 лет преподавания уволенный и опустившийся художник оказался фактически на улице. Писал картины за еду и выпивку в трактирах, сбывал свои рисунки по дешевке. Друзья и знакомые пытались помочь: художники Николай Неврев и Сергей Грибков, журналист Владимир Гиляровский подкармливали, одевали, отогревали, снабжали материалами бывшую «надежду русской живописи». Многие старались пристроить его на работу, но для успеха предприятия Саврасову нужно было перестать пить, а на это сил у него уже не хватало.
В этой беспросветной темноте (у Саврасов еще и периодически пропадало зрение), прямо как на его весенних пейзажах, случались просветления. Два года он прожил с поклонницей своего таланта Верой Киндяковой и создал несколько по-настоящему талантливых картин. В союзе с другой женщиной — Екатериной Моргуновой у Саврасова родились сын Алексей и дочь Надежда. В 1894 году вышел сборник его рисунков, в которых угадывалось прежнее мастерство. Но все это не вытянуло надломленного человека из тоски и болезни.
«За последние двадцать лет он уже не появлялся на выставках, и о нем как будто забыли»,— писал об учителе Исаак Левитан. Он же написал о Саврасове прощальную статью в газете «Русские ведомости», когда тот умер в хитровской больнице для бедных в возрасте 67 лет.
Почему история одаренного живописца, у которого к 24 годам было все, чего можно желать в профессии, кончилась так печально? Может, стечение обстоятельств. Может, побочный эффект способности чувствовать глубже и тоньше, чем остальные: такие люди ранятся о действительность сильнее. Как бы то ни было, итогом жизни художника Алексея Саврасова стали не только хрестоматийные «Грачи», по которым все школьники России непременно пишут сочинение. Он показал, что русский пейзаж может быть настолько же глубоким и многогранным, как та самая русская душа, открыл путь к его исследованию и развитию.
Убедиться в этом воочию можно на выставке «Саврасов и тишина» в Музее «Новый Иерусалим» до 31 мая.
В Telegram каждый день Weekend. А у вас еще нет? Присоединяйтесь!