Тетя, ну чего ты кипишуешь, мы просто в приставку резались! — Я вышвырнула вещи племянника с балкона и вызвала наряд.
– Тетя Маш, ну чего ты кипишуешь, мы просто в приставку резались! Пацаны нормальные, тихие, мы же не музыку на всю катушку слушали, в натуре. Зачем дверь-то выламывать? – Эдик стоял в проеме моей спальни, пошатываясь и пытаясь сфокусировать взгляд на моей руке, в которой я до белых костяшек сжимала связку ключей.
В нос ударило так, что желудок предательски дернулся. Смесь дешевого пива, засохшей рыбы и застарелого табачного дыма. В моей квартире. Где никогда не курили. Где шторы пахли лавандовым кондиционером, а на кухне всегда витал аромат свежемолотого кофе. На полу в коридоре валялся чей-то чужой кроссовок, грязный, с ошметками засохшей грязи. Я сделала шаг вперед и почувствовала, как подошва домашнего тапочка прилипла к линолеуму. Кто-то пролил лимонад или что-то покрепче. Липко. Противно.
Я не стала кричать. Просто почувствовала, как пальцы мелко-мелко задрожали. Чтобы не уронить ключи, я сунула их в карман халата. В горле встал сухой, колючий ком. Я прошла на кухню, стараясь не смотреть на гору окурков в моей любимой чашке из тонкого фарфора. (Здрасьте-приехали. Поселила сиротку. Помогла родной сестре. Офигеть просто.)
– Эдуард, в смысле — резались? — голос мой прозвучал сипло, будто я сама всю ночь орала песни под гитару. — Почему в два часа ночи в моей гостиной спят трое посторонних лбов? Почему в унитазе накурено так, что глаза режет? Мы как договаривались, когда твоя мама слезно умоляла меня пустить тебя «на пару месяцев», пока общежитие не дадут?
– Ой, ну началось... — Эдик нагло ухмыльнулся и прошел к холодильнику. — Мать говорила, что ты вредная, но чтобы настолько... Пацанам ехать некуда было, метро закрылось. Мы же семья, теть Маш! Тебе что, жалко места в этой двухкомнатной берлоге? Ты тут одна как сыч сидишь, а у нас молодость! Ты сама-то помнишь, когда в последний раз веселилась, а не отчеты свои долбаные считала?
– Веселилась? — я медленно села на край табуретки, потому что ноги вдруг стали ватными и тяжелыми, как из чугуна. — Эдик, ты сейчас серьезно?
– Серьезней некуда! — он выудил из холодильника мою банку дорогого немецкого пива, которую я хранила для субботнего вечера, и с характерным пшиком открыл её. — Короче, теть Маш, не делай мозг. Пацаны сейчас проснутся, мы опохмелимся и свалим на пары. Наверное. А ты иди, приляг, нервная какая-то стала. Может, мужика тебе найти? А то от одиночества совсем кукухой поехала, на родного племянника из-за ерунды кидаешься.
Я смотрела на него. На эти сальные волосы, на наглую рожу, на то, как он прихлебывает моё пиво, облокотившись на мой стол, который я полировала каждое воскресенье. И внутри у меня что-то окончательно перегорело. Тихо так. Будто лампочка в подъезде лопнула.
Прикинь, а ведь когда-то он был Эдичкой. Маленьким, белобрысым мальчиком, которому я на день рождения дарила лучшие конструкторы. Его мамаша, моя сестра Валя, всегда пела одну и ту же песню: «Машка, ну ты же у нас железная леди! У тебя карьера, у тебя квартира в новостройке, ипотека почти выплачена! А я что? Я простая женщина, мне тяжело! Помоги племяннику, он же студент, тихий, отличник!»
Тихий. Ага. Офигеть какой тихий.
Я эту квартиру выгрызала у жизни десять лет. Новые ипотечные стены, пахнущие свежим ремонтом и моими бессонными ночами. Я помню, как работала на двух ставках главбухом. Вечером — отчеты, ночью — аудит на фрилансе. Пять лет без отпуска. Пять лет на макаронах по акции и куриных спинках. Помню, как зимой ходила в осенних сапогах, потому что нужно было внести досрочный платеж в сто тысяч, чтобы банк не сожрал проценты. Пока Валька на даче шашлыки жарила и причитала, как ей «недодали» родительского наследства, я вкалывала до кровавых мальчиков в глазах. Каждый сантиметр этого ламината, каждая розетка — это мои нервы и мои недосыпы.
А теперь этот щегол, который в жизни ни одной копейки сам не заработал, рассуждает о моем одиночестве.
– Эдик, — я встала. Спокойно так. Механически. Подошла к окну и открыла его настежь. Морозный воздух ворвался в кухню, смешиваясь с вонью перегара. — У тебя десять минут.
– В смысле? — он замер с банкой у рта. — Ты чего, теть Маш? Окно закрой, дует же!
– Десять минут, чтобы ты и твои друзья-собутыльники исчезли из моей квартиры. С вещами.
– Да ты че, реально свихнулась? — Эдик швырнул банку в раковину, пиво пеной залило мою чистую посуду. — Куда мы пойдем? Ночь на дворе! Ты сестре своей в глаза как смотреть будешь? Она же сказала — ты обязана помочь! Мы семья!
– Семья закончилась в тот момент, когда ты затушил бычок об мой подоконник, — я прошла в гостиную.
Там, на моем новом диване (сорок пять тысяч в рассрочку, еще три платежа осталось), валялись двое. Один — рыжий, храпел так, что стекла дрожали. Второй — в худи, пускал слюни на декоративную подушку. В углу стоял ящик из-под водки. Грязь, вонь, разруха.
– Эй, встали! — я пнула ножку дивана. — На выход!
– Слышь, тетка, ты берега попутала? — рыжий приоткрыл один глаз. — Иди борщ вари, не мешай спать.
Я не стала спорить. Зачем метать бисер перед свиньями? Я просто прошла в комнату, где стояли сумки Эдика. Он даже не удосужился их разобрать за две недели — так и жили они посреди комнаты горой грязного тряпья. Я схватила первый баул и потащила его в коридор.
– Э, ты че делаешь?! — Эдик подскочил, попытался вырвать сумку. — Это мои шмотки! Там ноут!
Я не слушала. Я открыла балконную дверь. Визг тормозов на улице снизу на мгновение заглушил крики Эдика. Я размахнулась и швырнула баул вниз. Он приземлился на газон с глухим стуком.
– Мой ноут! Ты дура, что ли?! — Эдик рванулся ко мне, лицо его стало багровым, глаза вылезли из орбит от ярости и непонимания. Он искренне не верил, что «добрая тетя Маша» на такое способна.
– Еще один шаг, и следом полетит твоя приставка, — я указала на консоль, которую они притащили. — А потом — ты.
В этот момент в прихожей заскрежетал замок. Нарисовалась — не сотрешь. Валька. Своим ключом открыла. Я же давала ей дубликат «на всякий случай».
– Машка, ты что тут устроила?! — Валя влетела в квартиру, обдавая всех запахом своих тяжелых, приторно-сладких духов. — Мне Эдик смс кинул, что ты его убиваешь! Ты совсем озверела в своей одиночке? Ребенка среди ночи на улицу?!
– О, группа поддержки прибыла, — я вытерла руки о фартук, хотя они были сухими. Просто механическое движение. — Ключи на стол, Валя. И забирай своего «тихого студента» вместе с его зоопарком.
– Да как ты смеешь! — Валя подскочила к дивану, начала расталкивать сонных друзей. — Эдичка, сынок, ты как? Она тебя трогала? Машка, я на тебя в суд подам! Это и наше наследство тоже, если по совести! Ты эти комнаты на наши общие деньги купила, просто оформила на себя!
Я выпала в осадок. Наглось — второе счастье, это про мою сестру. По совести? Которая у неё в ломбарде заложена?
– По совести, Валя, ты мне должна триста тысяч еще за мамины похороны, которые я одна оплачивала, пока ты в Египте «горе заливала». Значит так, — я достала телефон и быстро набрала три цифры. — Служба спасения? У меня в квартире посторонние, ведут себя агрессивно, угрожают. Приезжайте, адрес...
– Ты... ты реально полицию вызвала? — Валя осеклась. Ее лицо, только что пылавшее праведным гневом, вдруг как-то обмякло и посерело. Она знала, что у Эдика уже есть условный срок за какую-то мелкую драку. Еще один привод — и «тихий студент» поедет не на пары, а в места не столь отдаленные.
– У вас пять минут, пока наряд едет, — я открыла входную дверь. — Вон. Все.
Началась суета. Рыжий и тот, что в худи, подхватили свои куртки и, спотыкаясь, вылетели в подъезд. Эдик судорожно пытался собрать остатки шмоток в охапку. Валя металась по кухне, пытаясь напоследок сказать мне какую-нибудь гадость, но только хватала ртом воздух, как рыба, выброшенная на берег.
– Ты еще пожалеешь, Машка! — выкрикнула она уже из тамбура. — Помрешь одна, и никто к тебе не придет! Будешь свои метры в гроб заколачивать!
Я захлопнула дверь. Лязг ключа прозвучал как выстрел. Сразу провернула замок трижды.
В квартире стало тихо. Но вонь осталась. Я прошла по комнатам, открывая все окна. Холодный ветер выдувал запах перегара, табака и Валькиных духов. Я взяла швабру и ведро с хлоркой. Тёрла долго. До боли в пояснице. Тёрла этот липкий пол, смывая следы чужих людей, которые решили, что моя жизнь и мой труд — это общий общак.
Потом я зашла на кухню. Села на табуретку. На столе стояла та самая чашка с окурками. Я взяла её двумя пальцами и просто разжала руку. Фарфор разлетелся на мелкие осколки. (Ничего. Новую куплю. Еще лучше.)
Я налила себе чаю. Обычного, черного. Сидела и слушала тишину. Гудение холодильника теперь казалось уютным. За окном начинался рассвет. Небо было серо-голубым, чистым.
Прикинь, а мне ведь совсем не жалко. Ни сестру, ни племянника. Пустота внутри, но такая... легкая. Будто я наконец-то выкинула из дома старый, гнилой диван, который занимал всё место и вонял пылью.
Завтра — понедельник. Опять отчеты, опять цифры. Ипотека? Да, еще два года. Но зато это МОИ два года. В моей чистой, пахнущей лавандой квартире.
Лучше быть одной, чем с крысой, которая жрет твою жизнь и говорит, что так и надо.
А вы бы пустили пожить «тихого» племянника? Где заканчивается родственный долг и начинается откровенная наглость?