Великая кисть мастера (волшебный рассказ)

Великая кисть мастера ( волшебный рассказ)

Краткий пересказ

• Встреча с заказчиком
  
  • Художник Толя встречает незнакомца, который хочет заказать картину.
  • Толя соглашается, несмотря на сомнения, и получает задаток в 1000 долларов.
• Работа над картиной
  
  • Толя начинает работу, но сталкивается с трудностями.
  • Его любовница Люська критикует картину, но уезжает к матери.
• Разочарование заказчика
  
  • Заказчик приходит за картиной, но отказывается от нее.
  • Толя получает 5000 долларов и не понимает, почему заказчик не взял картину.
• Встреча с Танькой
  
  • Толя приглашает подругу Таньку, чтобы показать ей картину.
  • Танька критикует картину, но Толя не обижается.
  • Толя предлагает Таньке позировать, и они занимаются сексом.
• Встреча с Танькой
  
  • Художник рисует картину с Танькой на берегу океана.
  • Танька удивлена, но засыпает.
• Приезд Люськи
  
  • Художник скрывает картину от Люськи.
  • Люська подозревает его в измене.
• Звонок от Таньки
  
  • Танька сообщает, что уехала на Багамы.
  • Художник начинает сомневаться в её внезапном отъезде.
• Заказ от незнакомца
  
  • К художнику приходят люди и приносят заказ на портрет убитого врага.
  • Художник соглашается из-за денег.
• Эксперимент с Люськой
  
  • Художник рисует клубнику и находит её в саду.
  • Он понимает, что его картины обладают магической силой.
• Создание картины
  
  • Художник рисует страшную картину, несмотря на видения.
  • Картина оказывается вещим, и в городе убивают мафиози.
• Разговор с Люськой
  
  • Люська замечает изменения в поведении художника.
  • Художник признаётся, что его картины волшебные.
• Разговор с Люськой
  
  • Люська убеждает мужа, что он может обеспечить благополучие всего человечества.
  • Муж сомневается и не хочет отказываться от своей скромной жизни.
  • Люська настаивает на рисовании денег, что вызывает у мужа тревогу.
• Размышления мужа
  
  • Муж понимает, что рисование денег лишит его смысла жизни.
  • Он решает напиться, чтобы отвлечься от мыслей о деньгах.
  • Муж вспоминает друга Сковородова, который недавно разбогател.
• Визит к Сководову
  
  • Муж навещает Сковородова и замечает его новый образ жизни.
  • Сковородников объясняет, что зарабатывает на заказных работах.
  • Муж понимает, что не хочет писать ради денег.
• Возвращение домой
  
  • Муж возвращается домой и начинает рисовать пейзаж вместо денег.
  • Люська сначала злится, но потом понимает, что это шедевр.
  • Они устраивают праздничный ужин, наслаждаясь моментом.
• Испорченная картина
  
  • Ночью Люська пририсовывает к пейзажу женщину с младенцем.
  • Муж сначала в шоке, но потом понимает, что Люська права.
  • Он осознает, что Люська добавила важную деталь, которая делает картину лучше.

Великая кисть мастера (рассказ)

- Проходите сюда, можете не разуваться.

Я оторвался от мольберта и обернулся.

На пороге моей летней мастерской, а проще говоря, сарая, наспех оборудованного под мастерскую непризнанного, но очень талантливого художника, стоял незнакомый дядька, позади которого прыгала моя теперешняя натура и любовница Люська.

Волнение Люськи были мне понятны. Я строго-настрого запретил ей таскаться без дела в мастерскую, отрывать от процесса творчества, и уж тем более приводить чужих мужиков.

- Толечка, Толечка, этот мужчина к тебе… - затараторила рыжая бестия, да так искусно и одним духом, что я, как не старался, не вставил ни одного нецензурного слова, - он хочет заказать тебе картину.

- Мне? – без ложной скромности скажу: художник я одаренный, в некоторой мере талантливый и самобытный, за три года моего непочатого, безысходного и только самому себе понятного малеванья по холсту, мне не удалось продать ни одного своего шедевра, и тут, заказ! Было от чего перехватить дыхание.

Естественно, я ничем не выдал своей растерянности, если только чуть-чуть захлебнулся жарким воздухом, пропитанным маслом, грязной ветошью и несбыточными мечтами.

Конечно, я должен был потешить свое самолюбие, поэтому, приподняв из кресла всего на несколько сантиметров свой тощий зад, я кивнул незнакомцу и указал ему на стул возле крохотного оконца.

- Кто же посоветовал вам обратиться именно ко мне? – поинтересовался я, а сам злорадно скривился, представив рожу мазилы Сковородова, который при каждом удобном и неудобном случае поминал мое имя с ремаркой, как ни надо писать, как ни надо жить, и даже, как ни надо дышать.

Сковородов был, весьма посредственным художником, по моему личному убеждению, но некоторые его картины очень даже неплохо распродавались, что позволило ему время от времени выбираться из долговой ямы и даже приобретать недвижимость.

- Мне бы не хотелось отвечать на этот вопрос, скажем так: я знаком с некоторыми вашими работами.

Да действительно, некоторое время, утверждаясь среди художественной братии, я дарил некоторые сваи картины в кое-какие Благотворительные фонды, но быстро завязал, так – как и там, даже безвозмездно их принимали неохотно.

- И так, что привело вас ко мне, - я тянул минуты своего звездного часа, и мне хотелось, что бы они длились и длились.

- Я хочу заказать у вас картину, это будут мои мечтания, я опишу их вам, а вы перенесете их на холст подробно и по возможности без искажений.

Не моргнув и глазом, я согласился. А что было делать? Не каждый день приходят толстосумы в мой сарай. Единственное, что я попросил клиента, так это литературно изложить все свои мечтания на бумаге, насколько позволяло его, наверняка, средне – посредственное образование. Перед тем как уйти, дядька оставил задаток и вот действительно, когда я испугался, так это когда в конверте, небрежно брошенном на подоконник, я обнаружил вместо наших дешевых рублей, дорогие сердцу и валютному курсу десять стодолларовых банкнот.

Опять же, не вздрогнув, и не сглотнув, я поклонился милому и обаятельному заказчику, самолично проводил гостя до выхода, и даже распахнул перед ним дверь ногой. В руках я намертво держал кисти и замусоленную красками ветошь.

Вечером мы устроили с Люськой пир, и пропили целых 200 рублей, которые были припрятаны у нас на черный день. Вдвоем мы умяли курицу, зажареную на углях, и выпили бутылку хорошего красного вина. Затем до одури и самозабвения я рисовал ее обнаженное тело, а затем мы забылись, утомленные счастьем и сексом.

Утром я пошел по адресу, который указал мне вчерашний гость и получил конверт, с описанием заказа. Разумеется, меня не пропустили даже за ворота особняка, в котором вероятно и жил мой благодетель. Будучи не гордым, незаносчивым и даже необидчивым я принял из рук охранника конверт, смачно плюнул себе под ноги и потащился домой. По дороге пришлось заскочить в магазин «Все для художника» и кое-чего прикупить, чтобы потом не отрываться и не гонять Люську, которая, к слову, ничего не смыслила, ни в кистях, ни в красках, да и в быту никуда не годилась. Единственное, где она была к месту, так это в койке.

Три дня я писал. Этюды, наброски валялись по мастерской и ни один, не казался мне совершенным. Я измучился, ни ел, ни пил, и почти не выходил из мастерской. Люська в ужасе смотрела на мои потуги и боялась даже показаться в дверях.

И вот, наконец, как мне показалось, я достиг того, чего требовал от меня клиент.

Люська критически глянула на окончательный вариант и удовлетворительно кивнула.

- Мне нравится, - вяло сказала она, только вот этот сундук как-то неубедителен, он скорее полупуст, чем полуполон.

- Не болтай, он набит на треть.

- Почему же ты не заполнил его до краев?

- Не было указаний, я работал точно по бумажке, - я выудил из кармана смятый конверт и протянул его подружке, - можешь проверить.

Люськино лицо на мгновенье превратилось в сушеную грушу, и я понял, что ее давно тошнит от меня и моих картин.

- Он сойдет с ума, когда увидит, во что ты превратил его мечту. Гляди, - ткнула она в листок тонким пальчиком, - тут ясно написано: «чтобы поезд с алюминием не тормознули на таможне», а у тебя, где поезд?

- Ушел поезд, его же не тормознули, остался только таможенник…

- Глубокая мысль, - покачала головой бестия, - устала я от твоих фантазий, домой к маме хочу, завтра же поеду, - глянула на меня испытывающе и добавила, - на неделю.

- Ага, - кивнул я, - отдохни, пока я закончу картину.

На перроне Люська сморкалась в платок, нервничала и вообще вела себя так будто уезжала на год.

Я глядел на ее распухшее от слез личико и думал: пусть соскучится, осмотрится и если вернется, значит, я на ней женюсь.

Утром, заявился заказчик. Настойчивым звонком он содрал меня с постели и бросил к двери. На ощупь открыв замок, я впустил гостя, и только тогда продрал глаза.

- А-а, - протянул я сонно, но тут же проснулся, напоровшись на колючий взгляд пришедшего, - а картина еще не до конца готова, - дрожащим от холода и напряжения голосом пробормотал я, - она сырая, и еще в углу я не дописал. Осталось чуть-чуть, пару мазков.

- Не надо, все прошло, - гаркнул клиент, встал со стула, на который плюхнулся без приглашения, и бросил на него конверт.

- Тебе, заработал.

Я открыл рот и с трудом промямлил:

- Картину возьмете?

- Оставь себе, я знаю, что ты исправно рисовал, мазила, можешь теперь сжечь ее, - тут гость зычно заржал, так бы я назвал смех, который вырвался из недр его черного, дорогого пальто и выкатился из моего дома.

Трясущимися руками я взял конверт и достал из него купюры, пересчитал банкноты и понял, что в моей жизни что-то произошло, и это что-то впервые оказалось стоящим, ощутимым и реальным. Пять тысяч долларов, плюс тысяча - аванс – таких денег я не только никогда не держал, но и не видел. Наскоро натянув спортивные штаны, свитер, я выскочил из дома и побежал в мастерскую.

Что это за чудная картина, за которую я получил столько денег? Что в ней такого, чего не заметил я, и почему он не только не взял ее, но и не захотел даже посмотреть?

Картина стояла в углу и была прикрыта куском ткани. Судорожно сорвал я тряпку и впился глазами в холст.

Ночь не изменила картину, но что-то, неуловимое, еле заметное промчалось по ней, или в ней, а может быть за ней. Я не понял, да и вдаваться не стал. Какая разница, что там с ней происходит? Сегодня я богат, и вдруг захотелось, чтобы все это увидела Люська. Но Люська была у матери.

Тогда я позвал Таньку, эту странную, нудную и вечно рассуждающую Таньку. Возможно, я и мог бы с ней составить семью, но Танька тоже была художником, более удачливым и талантливым чем я. Такого я позволить в нашей общей семье не мог. Гением должен был быть я, а Таньку за ее творческую плодовитость чуть ли не в глаза называли кроликом. Мол, плодит свои шедевры, как крольчиха. Танька была женщина дородная, высокого роста и не раз я предлагал ей попозировать «обнаженку», но та только отшучивалась, делала круглые глаза и заявляла:

- Согласна, если только если в этот момент буду писать «обнаженку» с тебя.

Именно на этих словах меня обычно клинило и я терялся, как последний дурак. А ведь мне почти сорок. Пора бы перестать краснеть.

Набравшись смелости, я позвонил Таньке.

- Приду.

Почему на этот раз Танька сдалась безоговорочно, я не понял, может быть, ей захотелось посмотреть на картину, которую я продал за пять тысяч долларов. Кажется, она не поверила. Ну и пусть.

В магазин я не пошел, и правильно сделал. Гостья принесла все с собой: и водку, и колбасу и даже хлеб.

Порывшись без спроса в ее огромной сумке, я поздравил себя с мыслью, что некоторые слои населения относятся ко мне, как совершеннейшему придурку.

- Так что ты продал за пятак. Это? – Танька изумленно покачала головой и вздохнула, - фигня какая-то.

Я сдержанно хмыкнул, откупорил бутылку и разлил по стаканам.

«Лучше я сначала выпью, а потом нахамлю ей, отчаянно и бесповоротно», – рассудил я и мгновенно успокоился. Как я и предполагал, хамить расхотелось сразу же после первого выпитого глотка, после второго я простил Таньке все ее слова относительно моей картины, после третьего мне захотелось написать шедевр.

- Ложись! – приказал я подружке.

Та округлила глаза и глупо заморгала.

- Как? Прямо сейчас? Не поевши?

- Ложись, а то у меня вдохновение исчезнет, я приблизился к Таньке и тихонько подтолкнул ее к ложу, на котором часами изнывала Люська, и которую я писал сутками и даже неделями.

- Ой, я и не готова, - попыталась кокетливо посопротивляться жертва моего творческого зуда.

- Да мне и не надо, чтобы ты готовая была, хочу такую! – страстно завопил я и, как животное, набросился на Таньку.

Естественно пришлось побороться, так как глупая гусыня не пожелала отдать свою одежду добровольно. Имея опыт разоблачения даже самых строптивых курочек, я распотрошил Танюшку и, кинув на топчан, начал примериваться, в каком ракурсе ее взять. Увидев в моих руках карандаш, Танька обиженно сообщила, что я скотина, но не ушла. Кажется, ей стало лень. Еще бы! Я и сам устал, как сумасшедший, выкручивая ей руки и заваливая на живот.

- Тогда, сказала она, пиши меня на берегу океана, под пальмой, тепла хочу!

Я налил в оба стакана выпить, и пообещал, что пальма на картине обязательно будет.

Я не обманул, к утру на картине присутствовала и Танька, и пальма ,и океан.

- Покажи, - сонно протянула она и почесала меня по спине шершавой пяткой.

- Там, в углу, - промямлил я и отвернулся к стене.

- Мур-мур, - потянулась Танька и пошарила под одеялом, ища мое тщедушное, усталое от бессонной ночи тело.

- Никаких мур-мур, я сплю! – пробурчал недовольно я, но сдался, поскольку обижать женщину было не в моих правилах.

- Бред, неужели это я? – уже сквозь сон услышал я спустя какое-то время, но мне уже было не до прений, я спал.

* * *

Чуть свет позвонила Люська и заявила, что приезжает на утреннем автобусе. Куда только сон пропал! Взлетев с топчана, я превратился в индийского бога Ра с несколькими парами рук, ног, благодаря которым за пару минут уничтожил в мастерской следы своего грехопадения.

Тем ни менее оставалась последняя и самая явная улика – картина, на которой нагая Танька нежилась под пальмой на берегу океана.

Наспех прикрыв работу тряпицей, я замкнул мастерскую на ключ и решил некоторое время не пускать туда благоверную.

- Скучал? – подозрительно принюхалась Люска, повиснув на моей шее колючей проволокой.

- Еще бы! – солгал честно я, отворачиваясь.

- Заметно, - вздохнула подружка и потащилась к холодильнику.

- Пусто, как всегда, - тарахтела Люська, выкладывая в пасть ненасытного белого монстра домашнюю снедь, - мама думает, что мы тут с голоду помираем, еле дотащила.

- Что ты делал без меня? – наконец осведомилась любимая, пристально вглядываясь в мое заспанное лицо.

- Только работал, - солгал я и покраснел, хотя сказал почти правду. Близость с Танькой была столь скоротечна, что я не принял ее всерьез.

Спасительный телефонный звонок вырвал меня из цепких лап пристрастного допроса Люськи и кинул к аппарату.

Как назло звонила Танька. Спасло только то, что она не стала лезть с выяснением отношений, а сразу предупредила, что звонит по междугородке, что у нее кончается карточка и, что она звонит с Багамов, и передает мне воздушный поцелуй с золотого берега синего океана.

- Кто это? Очередная мочалка? – ехидно поинтересовалась Люська, когда я положил трубку.

- Нет, это Танька - кролик, - обескуражено ответил я и подумал: когда это она успела найти деньги, заказать билеты, оформить документы и выехать на отдых, ведь еще сегодня она болталась в моей постели, или вчера?

Я глянул на календарь и понял, что спал почти сутки.

- С каких это пор она стала перед тобой отчитываться? – подозрительно промямлила Люська, но, заметив мой растерянный вид, отступилась.

С этого дня меня начали мучить сомнения. Странное поведение «денежного мешка», который даже не пожелал взять картину, скоропостижный и весьма дорогостоящий отъезд Таньки на Багамы, наводили на некоторые размышления.

Что-то тут было не так, но что именно я понять не мог, только чувствовал, что эти два случая - звенья одной цепи.

Прошло три дня и думы, окутанные тайной, стали реже посещать меня, а через неделю жизнь вошла в колею, и я забыл, что у меня был секрет, о котором я хотел подумать на досуге. К слову сказать, досуга так и не предвиделось. Всю неделю я был занят рутинными заказами по рекламе для пары ларьков и авиакассы.

Все началось снова ранним утром. Четверо гарилообразных существа в малиновых пиджаках и цепях, ввалились в прихожую, превратив ее в узкий проход. Стремительно обнюхивая каждый сантиметр моего убогого жилья, они рыскали по углам до тех пор, пока в доме не осталось ни одной не проверенной вещи, да что там вещи, иголки! Убедившись, что опасности нет, они помигали друг другу, покивали и только тогда разрешили войти тому, ради кого, и был учинен весь этот концерт.

- Ну что ж, садись, - разрешил мне важный гость, так, будто это я пришел к нему, а не он ко мне.

Я окинул гостя взглядом и неожиданно позавидовал его длинному бежевому плащу и шляпе с огромными полями.

«Вот бы Люську завернуть во все это и нарисовать нагую и одетую одновременно. Или вообще, только в шляпе!» От таких мыслей у меня захватило дух: - «Да, только в шляпе».

- Ты моему другу картину нарисовал, нарисуй и мне, - гость протянул конверт.

Почти наверняка я уже знал, что там. И не ошибся. Заказ, напечатанный на листе бумаги, и деньги, много денег, и фотография. Если бы я не читал заказ, то я бы подумал, что человек заказывает у меня портрет друга или брата. Но, прочитав, так называемую заявку, я понял, что клиент заказал мне своего врага, конкурента, которого я должен был изобразить убитым и расчлененным.

- Нет, такого я не могу, - попытался отказаться я, - я не делал такого, я вообще покойников боюсь, это не по моей части.

- Когда будет готова? – грубо оборвал меня гость.

Головорезы за спиной босса приосанились, а тот, что стоял ближе ко мне икнул или даже рыкнул, как мне показалось.

Лично для меня этого было достаточно. Я был понятлив, схватывал на лету, да и от денег отказываться было глупо.

- Через неделю, - мигом согласился я.

- Больно долго, - покачал головой босс, - даю три дня, задание еще раз прочитай, бумагу дай сюда, фото отдашь потом, деньги – часть до и столько же после.

Надо же! А я думал, что это полностью предоплата и решил, что это слишком много, а оказывается это только аванс. Что в мире творится? Если только в этом не замешана мистика, та тайна, которую я собирался разгадать, но забыл о ней, отодвинул на задний план, забросил ее на антресоли, так сказать, до лучших времен.

Теперь пришло время вытащить ее на свет божий, покрутить ее в руках, попробовать на зуб и вынести вердикт, что я и сделал сразу после того, как непрошеные и очень неприятные гости удалились.

- Люська, - скомандовал я подруге, когда та оправилась от столбняка, - живо за мной в мастерскую. Будем проводить следственный эксперимент.

Стремительно и, похоже, впервые я ворвался в мастерскую так, как будто муза кусала меня за пятки.

- Быстро, - в неистовстве крикнул я, сгорая от нетерпения, - говори, что ты хочешь съесть?

- Я, колбасы, колбасы, - волнение передалось Люське и она сразу перестала соображать.

- Нет, такого, экзотического, дорогого, чего бы ты съела?

- Может быть консервированной клубнички.

- Свежей!

- Где же мы сейчас возьмем свежей клубники?

- Вырастим! – в полу бредовом состоянии я схватил лист бумаги, краски, небрежно изобразил коричневую грядку, на дальнем плане дом, а на переднем куст клубники с алыми плодами.

Закончив работу, я схватил Люську за руку и потащил в сад. Там, к нашему великому удивлению и восхищению, мы нашли небольшой куст, на котором висели ягоды, ровно столько, сколько я изобразил на этюде.

- Ой, клубничка! Ты меня разыграл! Как хорошо получилось, - Люська повисла на моей шее и чуть не задушила. – Какой же ты у меня придумщик. А еще что-нибудь можешь?

- Хорошего помаленьку, - отрицательно покачал я головой и вспомнил о заказе.

Это было страшно и вместе с тем заманчиво. Мне предстояло убить человека. Теперь я был почти уверен, что своей кистью я мог исполнить желание, любое, даже самое невероятное.

Вечером я взялся за работу. Люська, наевшись колбасы и клубники, которые мы видели только по праздникам, дремала у телевизора, ничего не спрашивала, не лезла с ласками, словом не трепала и без того натянутые до предела нервы.

Это была самая страшная ночь в моей жизни. Человек с фотографии корчил гримасы, плакал, молил о пощаде, угрожал и даже пытался загипнотизировать. И только стопка денег, которые я предусмотрительно положил перед собой, позволили писать и писать, не обращая внимания на взрывы, визг пуль, стоны, нечеловеческие вопли, доносившиеся из глубины моего затуманенного сознания.

Утром картина была закончена. Она была страшная и прекрасная в своем безобразном уродстве.

Двое суток я спал и сквозь сон чувствовал, как несколько раз Люська пыталась разбудить, прикасаясь холодными руками к моему горячему телу, или это была смерть, которую я впустил в свою жизнь вместе с жаждой к деньгам и любовью к славе.

Первое, что я сделал, когда, наконец, оторвал голову от подушки, я спросил у возлюбленной, которая отчаялась меня разбудить, не случилось ли что в городе, не убили ли кого-нибудь.

- Убили мафиози, какого - то крутого, убили, расчленили и по горам раскидали. Вот страсти-то! Весь город на ушах стоит. Никогда еще с такой жестокостью никого не убивали! А ты откуда знаешь? - наконец закончила вопить Люська, потом задумалась и удивленно впилась в меня глазами-блюдцами.

- Так, сон приснился, война, черти что, кровища. Я кричал?

- Нет, но мне кажется, что в нашей жизни происходит что-то странное, то есть в твоей. Я боюсь, за тебя, себя и в тоже время, похоже, нечто неподдающееся объяснению витает в воздухе, присутствует тут и даже наблюдает за нами!

С изумлением и чувством гордости посмотрел я на Люську и подумал, что та не такая уж и курица. Раньше я не замечал за ней желание порассуждать, пофилософствовать. Мне всегда казалось, что в ее голове всего лишь одна извилина с двумя короткими аппендиксами, состоящая из четырех букв составляющих слово «секс» и желания вкусно пожрать и приодеться.

Пожрать и приодеться хотелось и мне, тут я не буду кривить душой, но развито не в таких масштабах и таких количествах. Я вообще не мог понять, как до сих пор она могла сохранить такую сногсшибательную фигуру. Ведь я сам каждый день созерцал, как она пожирала килограммами все, что я приносил из магазина.

- Так что ты можешь сказать в ответ?

У меня давно уже появились догадки, но я боялся их озвучить и теперь, когда это потребовалось, я принял решение не увиливать. Я решил посмотреть правде в ее раскосые от подозрений глаза и сказать: «да, в моих картинах действительно что-то есть, и это что-то называется словом «Чудо».

- Люська мои картины вещие! – выпалил я, наконец.

- Болван, они не вещие, они волшебные. Ты можешь нарисовать все, что хочешь, и все сбудется. Представляешь, сколько можно наворотить, умеючи! Миленький! - Люська вдруг стала ласковая преласковая. - Ты только представь, как мы теперь заживем. Ведь в твоих руках теперь наше благополучие, а также благополучие друзей и даже врагов. Да что там друзей. Всего человечества! Вселенная встанет на колени перед тобой и передо мной. Я ведь твоя муза и жена.

Люськины слова ошарашили меня и подавили. Как она права - эта маленькая мышка. Перспективы открывались сногсшибательные. И все же сомнения раздирали мою скромную и вовсе не наполеоновскую по масштабам Вселенной душу. Мне не нужен был весь мир. Я любил свою конуру, называемую домом, мастерскую и взбалмошную Люську, обожал ее аппетит и свой страх не накормить ее в нужный момент (до того, как она поднимет хай, по поводу отсутствия денег и жратвы).

- Ты нарисуешь мне шубу, такую коричневенькую, и стиральную машинку, а то мне надоело стирать твои носки вручную. И посудомоечную машину, нет, что я говорю, нарисуй мне домработницу. - Люська неистово раскачивалась на волнах своей разгулявшейся фантазии, забыв обо всем на свете. - К черту все, рисуй деньги, много денег, каждый день деньги, ночью деньги, мешки денег.

- Это называется подделкой денежных знаков и преследуется по закону, - попытался я остудить Люську, но наткнулся на ледяной взгляд подруги.

- Но твои-то деньги в отличии от поддельных будут самые настоящие. И так ты рисуешь деньги, много и постоянно. Начинай сейчас же. Я хочу видеть это… Я хочу трогать и мять эти деньги, деньги которых у нас с тобой никогда не было. И за что это тебе такое выпало? - Люська оглядела меня пытливым взглядом.

Под ним я съежился и побледнел.

Вот разошлась! Надо же, как быстро деньги портят людей. Кто знал, что в моей маленькой, глупенькой и, в общем-то бескорыстной Люсеньке, скрывается такая хищница.

"Но если, - подумал вдруг, - я начну рисовать деньги, то вся моя жизнь тут же потеряет смысл, мне не надо будет писать картины, рассуждать о превратностях судьбы и встречаться с коллегами, такими же горемыками, как я сам. Я буду, обеспечен, беспечен, упитан, мозг заплывет жиром, и я умру, останется только сытая туша обвешенного золотом под руку с фарфоровой куклой ,капризной и безмозглой.

Но зато никаких материальных проблем, уважение, и пресмыкательство со стороны тех, у кого ничего нет или есть, но в меньших размерах.

Глянув безумным взглядом на Люську, подсчитывающую несуществующие еще деньги, я понял, что мне надо напиться. Вдрызг, допьяна, в стельку, в хлам, одному или вдвоем, но не с Люськой. Ее сейчас лучше не трогать. У нее непрерываемый процесс "богатения на глазах, в собственных глазах", рубль на бумаге - два в уме, арифметика!

- Куда? - коротко бросила она, заметив мое решение по-тихому смыться.

- За сигаретами, сейчас приду, - пообещал я, стараясь не фальшивить.

- Пять минут, - предупредила Люська и снова углубилась в подсчеты, потом коротко добавила, - холст ждать не будет.

Я достал заначку из тайничка и выскочил на улицу.

Бежать, но куда? Кто ждет меня, и кому я такой нужен? Вернее теперь я нужен любой, но не я, а мой дар, а я никому по прежде не нужен.

Вот бы сейчас к Таньке на острова махнуть, да она там уже не одна, а с кем же мне напиться?

И тут мысли вдруг начали двигаться в другом направлении. Захотелось понять, почему именно мне выпал такой шанс, и есть ли еще кто-то, кто обладает таким чудом. И тут я вспомнил о Сковородове, о его бездарных картинах и о новой машине, вишневой девятке, которую он недавно приобрел, якобы продав одну из своих очередных творений.

Поискав в записной книжке адрес Сковородова, я решил навестить друга, так сказать нагрянуть без предупреждения.

- А-а, друг - мазила! - радостно встретил меня Сковородов, - без предупреждения, но с бутылкой, - похлопал он меня по плечу и без всяких там антимоний отобрал у меня пакет с водкой и колбасой, которые я предусмотрительно купил по дороге.

Квартирка у него была, что надо, хороший ремонт, добротная мебель.

- Не плохо устроился, - в качестве небольшой провокации похвалил я.

- Не жалуюсь, подрабатываю, на творчество, правда, мало времени остается. Заказы.

- Какого характера заказы? - закинул удочку я, однако, не надеясь на откровение.

-Разные, - хитро прищурился Сковородников, - а тебе, какие нужны? Перенимать опыт пришел, так это не про твою честь.

Недружелюбный тон резанул по ушам, но я стерпел.

- Значит, не пишешь? - мягко поинтересовался я.

- Говорю ж тебе, некогда. Вообще думаю с этим завязывать. Свободное искусство, оно не кормит совсем. У меня вон хоть женщина постоянная появилась, а то ведь никто и жить в моей прежней берлоге не хотел. Теперь я как все. А даст Бог, и повыше любого буду. Кисть то совсем не брошу. Так, на потребу дня в основном…

Водка кончилась быстро, говорить стало не о чем тоже очень скоро, ни сказав ничего, Сковородников для меня прояснил все!

Не хочу я писать на потребу дня за бабки, хочу писать то, что останется в умах, сердцах!

К вечеру вернулся к Люське, домой.

Злая как фурия, она бросилась на меня с кулаками, в которых были зажаты кисти.

- Садись и рисуй доллары! Список покупок вот.

Она протянула лист бумаги, на котором значились тридцать два пункта.

Трезвеющий и уставший, я поплелся в мастерскую. Аккуратно и с любовью я натянул на подрамник холст и принялся грунтовать его.

Утром, чуть свет в маленкую сарайку вместе с первыми лучами солнца ворвалась Люська. Уставшая, с ввалившимися глазами от бессонной ночи, она замерла позади меня не в силах вымолвить не слова.

На холсте не было долларов, не было денег и золота. Это был пейзаж, обычный пейзаж, увиденный где-то и нарисованный по памяти. Огромный величественный дуб с могучей кроной стоял в центре картины и олицетворял собой могущество и власть. Каждая ветка этого дуба была выписана так правдоподобно, что казалось, малейшее дуновение ветра и дуб оживет, колыхнутся ветви, зашелестит листва и все поплывет вверх, в небо, вместе с молодой порослью под дубом и художником у мольберта под ним.

- Ты продашь эту картину за сумасшедшие деньги! - наконец воскликнула Люська и повисла у меня на шее. Наконец - то в тебе проснулся Божий дар! Видишь, я верила в тебя!

- А как же доллары?

- Доллары! Разве это шедевры мирового искусства! Их, эти зеленые бумажки даже я рисовать могу, а то, что пишешь ты, только избранные.

Вечером, по традиции, мы устроили небольшой праздничный ужин по поводу окончания новой картины. Люська хитро заглянула мне в глаза, и я понял, что она знает еще что-то, чего не знаю я.

. Мы пили кагор, ели курицу-гриль, закусывали бананами, снова пили кагор, закусывали и много целовались. Целовались, говорили тосты за любовь, за родителей, друзей, благополучие, талант, случай и опять целовались.

Этот вечер принадлежал нам, телефон молчал, в дверь не звонили. Было все, о чем человек может только мечтать. Покой и счастье.

Глубокой ночью, когда я крепко спал, Люська соскользнула с кровати и отправилась в мастерскую. Я в этот момент досматривал один из своих чудесных снов о славе, всемирном признании, бродил по галереи, где были выставлены мои картины, и чувствовал себя на пике счастья.

А Люська в это время, как я потом понял, трудилась изо всех сил, чтобы поспеть к утру. И она успела, эта убийца шедевров, эта своенравная и своевольная баба. Утром она стянула меня с кровати и притащила в мастерскую.

- Смотри, - заговорщески прошептала она и сдернула покрывало с новой картины, тут у тебя не хватало детали, я пририсовала.

Если бы я мог упасть в обморок, я бы это непременно сделал, если бы я мог закричать, я бы закричал, если бы у меня хватило сил, я бы хоть топнул, но я не сделал ничего, потому что шедевр, первый и пока единственный, мой пейзаж с дубом, был безвозвратно испорчен Люськой, которая за ночь пририсовала в углу недостающую, по ее мнению, деталь.

Но с другой стороны, как я был ни убит, я понял, что по большому счету Люська права, ее женское чутье опять уловило то, что не мог уловить мужик, мужчина, бабник и прохвост, которым являлся я.

Я крепко обнял Люську и, нежно чмокнув ее в щеку, опять уставился на картину.

"А может быть она и права? - решил я, и вгляделся в обновленный пейзаж".

У огромного величсественного дуба, под шикарной зеленой кроной, рядом с художником сидела худенькая женщина с младенцем на руках и глядела в даль, вслушиваясь в шум листвы и дыхание своего сонного ребенка.