Наркоман-заика, который стал самой неожиданной поп-звездой в мире. Джон Ларкин прошел путь от пианиста в баре до мировой славы в середине 1990-х годов, но его зависимости сказались на его здоровье
Джина Ваггот, The Telegraph
Это было одно из самых странных явлений в истории музыки. В конце 1995 года самым продаваемым исполнителем в Европе был не Майкл Джексон и не какая-либо из новых звезд Бритпопа, а 52-летний американский джазовый пианист с явным заиканием. У него была история героиновой зависимости, и он не проявлял особого интереса к славе. Но он умел делать «скэт» — наполнять свои песни импровизированными «ду-би-ду» и другими слогами — с невиданной скоростью. Его звали Джон Пол Ларкин, но он был более известен как Скэтмен Джон.
Ларкин родился в Эль-Монте, Калифорния, в 1942 году и вырос в то время, когда заикание широко рассматривалось не как неврологическое заболевание, а как психологический недостаток: признак нервозности или слабости. Унижение, которое он пережил в детстве, никогда не покидало его. Когда Ларкина заставили прочитать новостную статью перед одноклассниками, он не смог произнести даже первое слово: «the». Он стоял, дрожа, а другие дети смеялись. Шли минуты, а учитель все не отпускал его. Позже он вспоминал этот момент как абсолютный позор, который убедил его в том, что он сломан. Он смог бы прочитать эту статью слово в слово до конца своей жизни.
Если речь была для него тюрьмой, то музыка была его ключом. Ларкин открыл для себя фортепиано в 12 лет, вдохновившись выступлением Дэйва Брубека по телевизору; за клавишами заикание — то, что Ларкин называл «вечным саботажником» — больше не мешало ему. Слушая Эллу Фицджеральд и Луи Армстронга, он понял, что то, что они делали в музыке, он делал невольно. Джаз с его акцентом на импровизацию и свободу стал его языком.
В молодости Ларкин начал играть в клубах по всему западному побережью США, впитывая бибоп и блюз. Он был технически совершенен, склонен к духовности и очень серьезно относился к музыке. Но постоянное употребление алкоголя и наркотиков — которые помогали ему преодолеть разрыв между его музыкальной уверенностью и социальной тревогой — позже заставили его вести более спокойную и трезвую жизнь. К началу 1990-х годов Ларкин женился на своей второй жене Джуди и устроился скромной жизнью пианиста в баре в Германии, играя ненавязчивую фоновую музыку для посетителей, которые едва поднимали глаза от своих бокалов.
Именно там, в возрасте, когда большинство музыкантов заканчивают свою карьеру, началась невероятная трансформация. Манфред Цэрингер, который управлял Iceberg Records в Дании и приглашал Ларкина выступать на круизных лайнерах и в отелях, предложил ему совместить его скэт-пение с современной танцевальной музыкой. Ларкин был настроен скептически. Он с подозрением относился к электронной музыке, и Цэрингер вспоминает, что подумал: «Джазовый музыкант никогда на это не согласится». Но Ларкин не имел ничего, что можно было бы потерять. Он также понял, что это шанс: поп-музыка могла бы позволить ему достучаться до детей, в том числе тех, кто, как и он, чувствовал себя отчужденным из-за своих отличий.
Поощренный Джуди, он согласился и решил дебютировать с песней о самом заикании. Он объединился с продюсерами Инго Кайсом и Тони Катанией, и результатом стала песня «Scatman (Ski-Ba-Bop-Ba-Dop-Bop)» — веселая и абсурдная на первый взгляд, но с серьезным подтекстом. «Все заикаются так или иначе», — пел он. — «Если Скатмен может это сделать, то и ты тоже». Такие уверенные слова — и все же, когда сингл был выпущен в конце 1994 года, Ларкин был в ужасе. Он ожидал насмешек, детских издевательств в классе, усиленных в глобальном масштабе.
Вместо этого, пластинка стала настоящим хитом. К лету 1995 года Скэтмен Джон возглавил чарты в дюжине стран. Клубы без перерыва играли эту песню. Дети его обожали. В Японии «Скэтмен-мания» достигла почти истерического уровня: его окружали толпы в аэропортах, его лицо печатали на телефонных карточках и копировали на куклах Скэтмена. В Европе он появился на банках Coca-Cola. В 53 года человек, который когда-то с трудом произносил свое имя, стал одним из самых узнаваемых голосов на планете.
Скептичексая реакция последовала, когда, время от времени, разговаривая с прессой, Ларкин говорил более бегло. На фоне предположений, что его заикание было уловкой для продажи пластинок, Ларкин решил открыто заикаться во время интервью или выступлений вживую. «Первый раз я устыдился из-за того, что не заикался», — признался он. Он больше никогда не пытался смягчить или скрыть свое заикание. Такой отказ стал тихой радикальностью его карьеры.
Но путь к славе был устлан обломками. До того, как он стал трезвенником, Ларкин пережил передозировки, госпитализации и неоднократные аресты. Его потеря контроля над собой могла быть впечатляющей — однажды он поднял свое пианино Wurlitzer прямо во время выступления и швырнул его в стол с крикливыми зрителями. Выздоровление наступило не как триумфальное озарение, а благодаря упорному труду: встречам АА, самоанализу и сложному процессу обучения тому, как жить — и говорить — без алкоголя и наркотиков. (Заикание, однако, так и не прошло. Логопедическая терапия принесла лишь ограниченное облегчение).
Успех Ларкина был ярким и кратковременным. Он записал три альбома, без устали гастролировал и получал тысячи писем от людей, называвших себя аутсайдерами и изгоями. Однажды Джуди застала его на грани рыдания, окруженного горами писем от поклонников. Он никогда не смог бы прочитать их все. «Но что, если есть еще один такой, как я?» — сказал он в отчаянии.
Я [автор статьи] был одним из тех одиноких поклонников, которые писали ему. В 1997 году, будучи подростком, я скрывал свою заикание, уклоняясь от тех же благонамеренных, но бесполезных советов, которые Ларкин получал всю свою жизнь: «Сбавь темп, сделай вдох, подумай заранее». К моему удивлению, он ответил — не как знаменитость, а как человек, страдающий заиканием. «Ты один из нас», — сказал он мне. Мы стали близкими друзьями. Я много лет вел его сайт.
Но к 1998 году здоровье Ларкина ухудшилось. Годы злоупотребления алкоголем и наркотиками сказались на его здоровье, и после поздней диагностики агрессивного рака легких его состояние быстро ухудшилось. Когда я навестил его незадолго до его смерти, человека в фетровой шляпе уже не было. На его месте был хрупкий, духовный человек, который примирился со своим странным вторым актом. «У меня была самая лучшая жизнь», — сказал он мне. — «Я вкусил красоту». Он умер в декабре 1999 года в возрасте 57 лет, всего через четыре года после своего мирового прорыва.
После смерти его жены Джуди в 2023 году я почувствовал, что время его нерассказанной истории истекает. С благословения его семьи я начал собирать воедино жизнь Ларкина и обнаружил предисловие к мемуарам, которые он так и не закончил. «Только заика, — писал он, — мог написать такую книгу». Тогда я понял, что это должен быть я.
Его ранние джазовые записи — технически совершенные, полные страсти и огня — сейчас вновь появляются на поверхности, давая более четкое представление о том, как его позднее, случайное становление звездой скорее затмило, чем раскрыло его талант. Миллионы людей, купившие его танцевальные хиты, редко замечали в нем виртуоза, одержимого Колтрейном. Как Скэтмен Джон, он продолжает жить в мемах, ремиксах и ностальгических плейлистах; его песни были прослушаны более полумиллиарда раз. Новое поколение приняло его с распростертыми объятиями — не как новизну, а как раненого, аутентичного человека, который отказался скрывать то, что делало его другим.
В конце концов, Ларкин не «преодолел» свою заикание. Он перестал от него убегать, и тем самым дал другим разрешение поступать так же. «Я надеюсь, что дети, когда поют мои песни или танцуют под них, чувствуют, что жизнь вовсе не так плоха, — сказал он. — Хотя бы на минуту».