Глава 1: Последний тост
Осень 1924 года выдалась в Оксфордшире на редкость скверной. Казалось, само небо решило смыть с лица земли древние холмы, покрытые побуревшим вереском, и вместе с ними — мрачное величие поместья Грей-Стоун. Дождь не просто шел; он вел осаду. Вода стекала по горгульям на карнизах, превращая их каменные пасти в водопады, и барабанила в высокие стрельчатые окна библиотеки с настойчивостью, граничащей с безумием.
Внутри, однако, царила иллюзия незыблемого покоя. В огромном камине из темного песчаника, украшенном фамильным гербом рода Кавендишей — скрещенные мечи над головой вепря, — трещали дубовые поленья. Огонь отбрасывал пляшущие тени на стеллажи, заставленные томами в кожаных переплетах, корешки которых поблескивали золотым тиснением в полумраке.
Артур Уинстон сидел в глубоком вольтеровском кресле, вытянув ноги к огню. Ему было пятьдесят два, но война и годы медицинской практики в колониях добавили его лицу морщин, которые, впрочем, лишь придавали ему выражение суровой благородности. В его руках покоилась чашка тончайшего фарфора с дымящимся "Лапсанг Сушонг". Запах дыма и смолы от чая странным образом гармонировал с запахом старой бумаги и влажной шерсти, витавшим в комнате.
Уинстон не был родственником Кавендишей. Он был тем, кого в английском обществе называют «человеком, необходимым в трудную минуту». Бывший военный хирург, он обладал редким даром молчать, когда нужно, и замечать то, что другие предпочитали игнорировать. Лорд Эдмунд пригласил его телеграммой два дня назад. В тексте было всего три слова: «Приезжай. Тени сгущаются».
— Отвратительная погода, не правда ли, доктор? — голос дворецкого, Бэзилтона, прозвучал так неожиданно тихо, словно он материализовался из воздуха.
Уинстон повернул голову. Бэзилтон был идеальным образцом английского слуги старой школы: высокий, с безупречной осанкой и лицом, лишенным каких-либо эмоций, словно оно было высечено из того же камня, что и стены поместья.
— Для уток, возможно, это рай, Бэзилтон, — ответил Артур, ставя чашку на столик красного дерева. — Но для моих старых костей — сущее наказание. Лорд Эдмунд все еще в кабинете?
— Его светлость просил не беспокоить его до ужина, сэр. Он работает с бумагами. — Бэзилтон сделал паузу, едва заметную, но Уинстон, привыкший слышать несказанное, уловил в ней нотку тревоги. — Он... несколько взволнован сегодня, сэр. Изменил завещание сегодня утром.
Уинстон приподнял бровь.
— Вот как? И кто же стал счастливым обладателем этого знания, кроме нотариуса?
— Весь дом, сэр. Стены в Грей-Стоун толстые, но двери имеют уши. Мистер Джулиан был в ярости. Я слышал, как он разбил вазу династии Мин в коридоре после разговора с отцом.
Джулиан Кавендиш, единственный сын и наследник. Молодой человек с дорогими привычками и дешевыми друзьями, как часто говаривал сам лорд Эдмунд. Если завещание изменилось не в его пользу, мотив для скандала был налицо.
— А леди Маргарет?
— Её светлость провела день в оранжерее. Она сказала, что орхидеи требуют внимания, но я видел, что она плакала, сэр.
Артур кивнул, принимая информацию к сведению. Классическая диспозиция: старый тиран, недовольный наследник, несчастная жена, которая была моложе мужа на двадцать лет. И гроза, отрезавшая дом от внешнего мира. Телефонная линия, скорее всего, оборвана ветром где-то у деревни Литтл-Хэнглтон, а дорога размыта так, что даже "Роллс-Ройс" лорда Эдмунда не проедет.
— Благодарю, Бэзилтон. Во сколько ужин?
— В восемь, сэр. Ровно через час. Гости уже собираются в гостиной.
Когда дворецкий удалился, Уинстон поднялся и подошел к окну. Сквозь потоки воды он едва различал очертания парка. Вспышка молнии на мгновение озарила старый дуб у ворот, и Артуру показалось, что он увидел чей-то силуэт под деревом. Человек в плаще? Или игра воображения? Он протер стекло рукавом твидового пиджака, но тьма снова сомкнулась.
Он чувствовал это. Знакомое покалывание в кончиках пальцев, которое появлялось у него перед артобстрелом во Фландрии. Напряжение в доме было почти физически ощутимым, как статическое электричество перед грозой. «Тени сгущаются», — писал Эдмунд. Уинстон боялся, что тени уже здесь.
Он вышел из библиотеки и направился в гостиную. Дом был огромен и запутан, полный коридоров, переходящих в галереи, и лестниц, ведущих в никуда. Портреты предков провожали его осуждающими взглядами. Рыцари, епископы, адмиралы — все они смотрели с холстов с надменным выражением, словно говоря: «Мы пережили чуму, гражданские войны и пожары. А ты, ничтожный лекарь, что ты можешь знать о вечности?»
В гостиной, освещенной огромной хрустальной люстрой, собралось то самое «избранное общество», которое должно было стать свидетелями трагедии.
У камина стоял Джулиан. Высокий, черноволосый, с тонкими нервными пальцами, он беспрерывно крутил в руках серебряный портсигар. Его лицо было бледным, а под глазами залегли тени — следы бессонных ночей, проведенных за карточными столами Лондона.
— Артур! — воскликнул он с наигранной бодростью, увидев вошедшего. — Надеюсь, отец не заставил вас скучать? Он в последнее время стал невыносим со своей манией преследования.
— Мы не виделись с ланча, Джулиан, — спокойно ответил Уинстон. — Бэзилтон сказал, ты был расстроен разговором с отцом.
Лицо Джулиана дернулось.
— Расстроен? Я был в бешенстве, Артур! Он грозится отписать всё состояние какому-то фонду спасения бродячих кошек или, что еще хуже, своей новой пассии... простите, я хотел сказать, своей драгоценной супруге.
Он кивнул в сторону дивана, где сидела леди Маргарет. Она была красива той хрупкой, увядающей красотой, которая свойственна женщинам, живущим в золотых клетках. На ней было темно-синее бархатное платье, подчеркивающее бледность кожи. В руках она держала бокал с шерри, но не пила, а лишь смотрела на янтарную жидкость.
Рядом с ней, что-то оживленно рассказывая и жестикулируя, сидел мистер Томас Кроули — местный викарий. Человек тучный, с красным лицом любителя хорошего портвейна и глазами, которые бегали по комнате, оценивая стоимость антиквариата.
— ...и поэтому, дорогая леди Маргарет, смирение есть высшая добродетель! — донесся его голос.
Четвертым гостем была Элеонора Вэнс, племянница лорда Эдмунда. Она стояла у рояля, перебирая ноты. Элеонора была полной противоположностью леди Маргарет: короткая стрижка по последней моде, прямая спина, пронзительный взгляд умных серых глаз. Она курила длинную сигарету в мундштуке, наплевав на этикет. Художница-авангардистка, она приехала из Парижа неделю назад, чтобы «набраться вдохновения в склепе», как она называла родовое гнездо.
— Добрый вечер, доктор, — промурлыкала она, выпуская струю дыма. — Чувствуете запах серы? Или это просто дядин характер просачивается сквозь дубовые двери кабинета?
— Пока только запах отличного ужина, мисс Вэнс, — парировал Артур.
Часы в холле начали бить восемь. Глухие, тяжелые удары разносились по дому, как погребальный звон. На восьмом ударе массивные двустворчатые двери распахнулись.
В проеме стоял лорд Эдмунд Кавендиш. Он был одет в смокинг, безупречный, как всегда, но его лицо было серым, словно пепел. В правой руке он сжимал какой-то документ, свернутый в трубку.
— Прошу к столу, — произнес он голосом, в котором не было ни капли гостеприимства. — Сегодня у нас особенный вечер. Вечер расплаты.
Он прошел мимо гостей, не взглянув ни на кого, прямо в столовую. Джулиан переглянулся с Элеонорой, викарий нервно одернул сутану, леди Маргарет судорожно вздохнула.
Артур Уинстон пропустил их вперед. Его инстинкты кричали об опасности. Он заметил, как дрожала рука лорда Эдмунда, когда тот проходил мимо. И он заметил еще кое-что: из кармана смокинга лорда торчал уголок конверта, на котором Артур успел разглядеть лишь одно слово, написанное красными чернилами: "ПРЕДАТЕЛЬ".
Столовая поместья Грей-Стоун была воплощением викторианского величия, которое к 1924 году начало казаться зловещим. Огромный стол из мореного дуба, способный вместить тридцать человек, сегодня был накрыт лишь на шестерых, из-за чего гости казались крошечными фигурками в бесконечном пространстве теней. Двенадцать массивных серебряных канделябров освещали лишь центр стола, оставляя углы комнаты во власти темноты, где, казалось, затаились предки Кавендишей, жадно прислушивающиеся к каждому слову.
Лорд Эдмунд сидел во главе стола. Его бледность в свете свечей казалась почти фосфоресцирующей. Он не прикоснулся к консоме, лишь помешивал его ложкой, создавая тихий, раздражающий ритм: дзынь... дзынь... дзынь...
— Вы сегодня необычайно молчаливы, Джулиан, — внезапно произнес лорд Эдмунд, не поднимая глаз. — Обычно ваши рассказы о лондонских ипподромах занимают всё время обеда. Неужели долги стали настолько тяжелыми, что начали давить на голосовые связки?
Джулиан, собиравшийся поднести к губам бокал белого вина, замер. Его костяшки пальцев побелели.
— Отец, здесь гости. Не думаю, что это подходящее место для обсуждения моих финансов.
— О, здесь только друзья! — Эдмунд наконец поднял взгляд, и Уинстон вздрогнул. Глаза лорда горели лихорадочным, почти безумным огнем. — Доктор Уинстон знает о смерти больше, чем о жизни, а наш добрый викарий привык отпускать грехи, не так ли, Кроули? Хотя некоторые грехи, я полагаю, не подлежат искуплению даже в вашем ведомстве.
Викарий Кроули, только что отправивший в рот изрядный кусок хлеба, поперхнулся и начал судорожно кашлять, заливаясь пунцовой краской.
— Помилуйте, лорд Эдмунд, — прохрипел он, промокая губы салфеткой. — Мы все грешны, но милосердие Господне...
— Оставьте милосердие для проповедей, — оборвал его лорд. — Сегодня мы говорим о фактах. Элеонора, дорогая, вы весь вечер смотрите на мои руки. Хотите зарисовать их? Или вам интересно, когда эти старые пальцы окончательно разожмутся и выпустят ключи от сейфа?
Элеонора Вэнс медленно опустила вилку. В отличие от остальных, она не выглядела напуганной. В её глазах читалось холодное любопытство исследователя, наблюдающего за агонией редкого насекомого.
— Ваши руки всегда были слишком цепкими, дядя. Но даже самый старый дуб рано или поздно подтачивают термиты. Это закон природы, а не искусства.
Леди Маргарет, сидевшая справа от мужа, коснулась его рукава.
— Эдмунд, прошу тебя... Ты не в себе. Позволь доктору Уинстону осмотреть тебя после ужина. Ты переутомился с этими документами.
Лорд Эдмунд резко отдернул руку, словно от ожога.
— Осмотреть меня? О, Артур осмотрит меня, Маргарет. Обязательно осмотрит. Но не сейчас. Сейчас я хочу, чтобы мы все выпили за преданность.
Он сделал знак Бэзилтону. Дворецкий, чье лицо оставалось непроницаемой маской, подошел к буфету и взял тяжелый графин с хересом. Уинстон заметил, что графин был необычным — из темного рубинового стекла, затычка которого была выполнена в форме оскаленной головы волка.
Бэзилтон начал обходить стол, наполняя бокалы. Когда он подошел к доктору, Уинстон почувствовал странный запах. Это не был обычный аромат крепленого вина. Сквозь типичный букет орехов и сухофруктов пробивалось нечто иное — резкое, металлическое, напоминающее запах раздавленных косточек персика, но усиленное в десятки раз.
Цианид? — промелькнуло в голове у Артура. Но откуда? Бутылка была запечатана, Бэзилтон наливал всем из одного графина.
— Вы не пьете, Артур? — голос лорда Эдмунда стал вкрадчивым.
— Я... я жду тоста, Эдмунд, — осторожно ответил Уинстон, не сводя глаз с прозрачной жидкости в своем бокале.
Лорд Эдмунд поднял свой кубок. Его рука больше не дрожала. Она была напряжена до предела.
— Этот херес был разлит в год моего рождения. Мой отец говорил, что он хранит в себе солнце прошлого. Но солнце может и ослеплять. Я узнал кое-что. Кое-что о каждом из вас. В этом доме поселилась ложь. Она сидит за этим столом, она носит шелк и бархат, она читает молитвы и рисует картины.
Он обвел присутствующих тяжелым взглядом.
— Я изменил завещание. И я написал письма в полицию. Они будут отправлены завтра утром, если... — он сделал паузу, его лицо внезапно исказилось от боли. — Если я не получу признания сейчас.
В комнате воцарилась такая тишина, что было слышно, как дождь бьется о стекла в соседней галерее. Никто не шелохнулся. Джулиан смотрел в свою тарелку, леди Маргарет прижала платок к губам, Элеонора продолжала изучать дядю с ледяным спокойствием.
— Что ж, — прошептал лорд Эдмунд. — Значит, так тому и быть. За правду!
Он поднес бокал к губам и сделал глубокий глоток. Все остальные, словно по команде, тоже пригубили вино. Уинстон лишь имитировал глоток, едва коснувшись края бокала губами, его чувства были обострены до предела.
Прошло ровно пять секунд.
Первым признаком того, что что-то пошло не так, стал звук разбитого стекла. Бокал лорда Эдмунда выпал из его руки и разлетелся вдребезги. Сам лорд внезапно выпрямился, его спина выгнулась дугой, а лицо начало стремительно менять цвет — из мертвенно-бледного оно превратилось в багрово-синюшное.
— Эдмунд! — вскрикнула леди Маргарет, вскакивая со стула.
Но лорд уже не слышал её. Его пальцы судорожно вцепились в скатерть, стаскивая на пол тарелки и серебро. Он пытался что-то сказать, его губы шевелились, исторгая лишь хриплый, клокочущий звук. Он указал пальцем на центр стола — или на кого-то, кто сидел напротив — и рухнул грудью на дубовую столешницу.
Уинстон был возле него через секунду. Он перевернул тело лорда. Зрачки Эдмунда были расширены, изо рта выходила розоватая пена. Пульс под пальцами доктора промелькнул слабым, затихающим толчком и исчез навсегда.
— Он мертв, — коротко бросил Артур, поднимаясь. — Бэзилтон, заприте двери столовой. Никому не выходить.
— Доктор, что с ним?! — взвизгнул викарий, пятясь к стене. — Это сердце? У него всегда было слабое сердце!
Уинстон посмотрел на викария, затем на застывших в шоке родственников. Его взгляд упал на перевернутый бокал лорда. На скатерти расплывалось пятно хереса, и от него исходил тот самый отчетливый запах горького миндаля.
— Это не сердце, Кроули, — холодно произнес Уинстон. — Его светлость был отравлен. И поскольку вино разливалось здесь, при нас, а двери были закрыты...
Он замолчал, давая смыслу слов дойти до каждого.
— Убийца сидит за этим столом. И, боюсь, он только что совершил роковую ошибку.
В этот момент в поместье погас свет. Гроза добралась до линий электропередач, погрузив столовую в абсолютную, непроницаемую тьму.
Темнота в столовой была не просто отсутствием света; она казалась плотной, вязкой субстанцией, пахнущей гарью и страхом. Едва погасла люстра, как пространство наполнилось хаосом звуков, многократно усиленных акустикой каменного зала.
— Кто здесь?! Отойдите! — визгливый крик викария Кроули резанул слух.
— Не двигаться! — скомандовал Артур Уинстон. Его голос, закаленный в окопах, перекрыл панику. — Никому не сходить со своих мест!
Раздался глухой удар — кто-то налетел на мебель. Звон разбитого фарфора. Шуршание тяжелой ткани. И тяжелое, прерывистое дыхание кого-то совсем рядом с доктором. Уинстон инстинктивно выставил руку вперед, нащупав спинку стула. Его мозг лихорадочно работал. Свет погас слишком вовремя. Это не случайность. Гроза могла оборвать провода, но тайминг был идеальным для убийцы.
— У кого есть спички? — рявкнул Артур в темноту.
— У меня... кажется... — дрожащий голос Джулиана. Послышался звук чирканья, искра, и крошечный язычок пламени затанцевал в воздухе, выхватывая из мрака искаженные ужасом лица.
Джулиан стоял совсем не там, где сидел. Он оказался возле буфета, в нескольких метрах от своего стула. Леди Маргарет лежала в обмороке на диване у стены — как она там очутилась в такой темноте? Элеонора Вэнс осталась на месте, её лицо в отсветах пламени выглядело как зловещая маска, а в руке она сжимала столовый нож.
— Зажгите канделябры! — приказал Уинстон. — Бэзилтон, где вы?
— Я здесь, сэр. У дверей. — Голос дворецкого прозвучал справа, хотя дверь была слева.
Когда свечи наконец разгорелись, столовая предстала перед ними сценой из ночного кошмара. Тело лорда Эдмунда по-прежнему лежало грудью на столе, но его поза изменилась. Его левая рука, которая раньше была прижата к боку, теперь свисала вниз, покачиваясь маятником.
Уинстон подошел к телу. Он знал, что нужно искать. Тот самый конверт с красной надписью «ПРЕДАТЕЛЬ», уголок которого он заметил перед ужином.
Доктор бесцеремонно сунул руку во внутренний карман смокинга мертвеца.
Пусто.
Он проверил боковые карманы. Часы на цепочке, носовой платок. Конверта не было.
— Кто подходил к телу в темноте? — Артур медленно повернулся к гостям. Его взгляд был тяжелым, как свинец.
— Никто! Мы все были напуганы! — воскликнул викарий, вытирая пот со лба. Он выбрался из-под стола, его сутана была в пыли. — Я искал... убежище.
— Кто-то из вас хладнокровно отравил лорда Эдмунда, дождался темноты, чтобы подойти к трупу и забрать улику, — чеканил каждое слово Уинстон. — Элеонора, зачем вам нож?
Девушка посмотрела на серебряный прибор в своей руке с деланным удивлением.
— Я... я подумала, что на нас напали. Инстинкт самосохранения, доктор. Не судите строго.
— Довольно, — Артур выпрямился. — Ситуация вышла из-под контроля. Бэзилтон, откройте дверь. Мне нужно добраться до телефона в кабинете, даже если линия оборвана, я должен проверить. И нам нужно вызвать полицию из деревни, пусть даже придется посылать конюха пешком через бурю.
Бэзилтон, бледный как полотно, но сохраняющий остатки профессиональной выдержки, кивнул и подошел к массивным двустворчатым дверям. Он сунул руку в карман своего жилета, где, как знал Артур, всегда хранилась связка ключей от главных залов.
Секунда. Две.
Лицо дворецкого изменилось. Впервые за вечер маска безразличия треснула, обнажив животный страх. Он начал хлопать себя по карманам — сначала медленно, потом лихорадочно. Пиджак, брюки, снова жилет.
— Бэзилтон? — настороженно спросил Джулиан.
Дворецкий медленно повернулся к присутствующим. Его руки тряслись.
— Ключ, сэр... — прошептал он, глядя на Уинстона расширенными от ужаса глазами. — Я запер дверь изнутри, как вы и приказали, сразу после смерти его светлости. Я положил ключ в этот карман.
— И? — поторопила Элеонора.
— Его нет, мисс.
В столовой повисла гробовая тишина. Артур Уинстон перевел взгляд на массивные дубовые двери. Заперты. Окна — высокие, узкие стрельчатые витражи, через которые не пролезет и ребенок, к тому же закрытые на чугунные засовы снаружи из-за шторма.
Они были заперты в каменном мешке.
— Вы хотите сказать, — голос леди Маргарет, пришедшей в себя, дрожал на грани истерики, — что мы заперты здесь? С телом моего мужа?
— Хуже, мадам, — тихо произнес Артур Уинстон, подходя к столу и поднимая свой бокал, чтобы понюхать содержимое. — Ключ был украден у Бэзилтона в той же темноте, когда украли письмо у вашего мужа. Это значит только одно.
Он обвел взглядом присутствующих: игрока, вдову, художницу, священника и слугу.
— Мы не просто заперты с телом. Мы заперты в одной комнате с убийцей, который намерен закончить то, что начал. И у него есть ключ, чтобы уйти... или чтобы не выпустить никого из нас живым.
В этот момент свеча в канделябре возле Джулиана зашипела и погасла, словно кто-то невидимый задул её, стоя прямо у него за плечом.
Продолжение следует.
Подписывайтесь на мой TELEGRAM-КАНАЛ, где я рассказываю о событиях и фактах каждого дня! https://t.me/timeandpeople