Аня и Лена дружили с первого сентября. Учительница посадила их за одну парту — худенькую блондинку и смуглую девочку с веснушками — и они сразу нашли общий язык. Мамы шутили: «Вы как две половинки одного яблока. Куда одна — туда и другая». И правда, они ходили в школу вместе, делили бутерброды на перемене, а по вечерам часами болтали по телефону, пока мамы не вырывали трубку с криком: «Спать пора!»
Лена жила в большой семье: двое старших братьев, младшая сестрёнка, мама-медсестра и папа-токарь. В их трёшке всегда было шумно, душно и голодно — еда заканчивалась раньше, чем все наедались. Поэтому Лена часто заглядывала к Ане после уроков. Там было тихо. Просторно. И всегда находился кусочек чего-нибудь сладкого.
Аня жила с мамой в полногабаритной двушке. Отец погиб в автокатастрофе, когда ей было пять. Мама работала бухгалтером и до сих пор выплачивала его долги — кредиты за машину, которую он так и не успел оплатить. Но всё лучшее в доме доставалось дочери. И Аня щедро делилась с подругой: шоколадным рулетом, печеньем «Юбилейное», даже колбасой, которую мама купила к празднику.
Лена старалась быть благодарной. Помогала Ане мыть посуду, вытирать пыль, а вечером возвращалась домой — к своим обязанностям: накормить сестру, убрать за братьями, вынести мусор. Иногда, если ей перепадала конфета, одну она обязательно несла Ане.
Но больше всего девочки мечтали не о еде. Почти каждый день после школы они останавливались у витрины универмага и смотрели на неё — на Барби. Не на советских пупсов с причёсками как у училки и платьями в горошек. На настоящую — с белокурыми локонами, синими глазами и розовым платьем принцессы.
Просить у родителей такой подарок они не смели. Обе понимали: у Лены денег нет на всех, а у Ани мама едва сводила концы с концами.
Зато Лена умела рисовать. Они вырезали из журналов платья, клеили их на бумажных кукол, придумывали истории: Барби едет на бал, Барби спасает принца от дракона, Барби становится космонавтом. Но когда в класс приходили девочки с настоящими Барби — с причёсками из рекламы, с гардеробом в чемоданчике — сердце сжималось от зависти и стыда.
Под Новый год Лена вдруг сказала:
— Давай напишем письмо Деду Морозу? Попросим Барби.
Аня, учившаяся в третьем классе, уже знала правду: подарки кладёт мама. Но в глазах подруги горел такой огонь, что она кивнула.
— Дед Мороз русский, — возразила она. — А Барби — американская.
— Тогда Санта-Клаусу! У него точно есть!
Они сели за стол. Старательно вывели буквы на листках из тетради. Аня вдруг спохватилась:
— А он поймёт? Он же по-английски говорит!
Лена задумалась. Потом улыбнулась:
— Нарисуем! Он поймёт по картинке.
Оля нарисовала двух кукол — с длинными волосами, в платьях, с коронами на головах. Аня смотрела и думала: «Как же красиво…» Она сама рисовала плохо — куклы получались кривыми, с косыми глазами.
Письма запечатали в конверты (украли у мамы Ани), вышли на улицу и бросили в почтовый ящик. Снег хрустел под ногами, фонари горели жёлтыми огоньками, и девочки верили — где-то за океаном Санта прочтёт их письма.
Первого января Аня позвонила подруге:
— Лен, приходи! Санта прислал мне Барби!
— Врёшь! — крикнула Лена в трубку.
— Сама увидишь!
Но родители Лены не отпустили её — приехали тёти, дяди, бабушки. Она пришла только 4 января.
И замерла у порога.
На кровати Ани лежала настоящая Барби. Белокурая, в розовом платье, с синими глазами, которые закрывались, когда куклу укладывали спать. Аня гордо демонстрировала: вот туфли на каблуках, вот расчёска, вот даже сумочка!
— Давай поиграем! — попросила Лена.
Аня дала куклу — но через минуту забрала. И ещё через минуту — снова. Казалось, она боялась, что кукла растворится в руках подруги.
Лена ушла домой с комом в горле. «Письма писали вместе. Рисовала я. А кукла — у неё». Она думала: Санта не понял. Думал, что кукла нужна одной. А надо было — двум.
На самом деле мама Ани три недели подряд после основной работы ходила убирать квартиру за соседкой, которая уехала к больной матери в Сибирь. За эти деньги она купила дочери куклу. Сапоги себе пришлось починить — подмести подошву скотчем. Но когда увидела глаза Ани, поняла: оно того стоило.
Аня стала носить куклу в школу. Девочки окружали её, трогали локоны, примеряли туфли. Лена стояла в стороне. Аня будто забыла о ней — болтала с другими, смеялась, показывала, как заплести косу.
Однажды Аня достала куклу из портфеля — и ахнула.
Локоны были обрезаны неровно, будто ножницами дрожащей руки. Лицо исчерчено синей ручкой: кресты на щеках, зигзаги на лбу, синие слёзы у глаз.
Она бросилась на кровать и зарыдала. Не так она плакала, когда умер отец. Тогда было страшно и пусто. А сейчас — больно. Будто кто-то врезался ножом прямо в сердце.
Позвонила Лене. Та пришла через час — с заплаканными глазами, с красными полосами на руках (отцовский ремень за разбитую тарелку).
— Кто это сделал?! — рыдала Аня.
— Найдём, — шептала Лена, гладя её по спине. — Обязательно найдём.
На следующий день Лена подняла руку на уроке:
— Марина Васильевна, у Ани куклу испортили. Может, девочкам не носить кукол в школу, пока не найдём виновную?
Аня обернулась. Сердце упало. Она не говорила ей про синие полосы. Никому не говорила.
Всё стало ясно.
Но вспомнились красные следы на ногах Лены. Отец её бил за каждую провинность — ремнём, поясом, иногда кулаком. Если учительница сообщит родителям… Лена неделю не сможет сидеть. Или хуже.
Аня промолчала.
На следующем уроке пересела к Ваське Лесникову — самому тихому мальчику в классе.
— Не подходи ко мне, — бросила она Лене.
Та пожала плечами и позвала Яну.
Вечером Аня призналась маме. Та рассердилась:
— Я же запрещала брать куклу в школу!
Но потом взяла ножницы, аккуратно подстригла кукле волосы под каре. Спиртом оттерла лицо — синие полосы не исчезли совсем, но стали бледнее, как тени. Аня играла с куклой ещё много лет. Постепенно перестала замечать эти следы — они стали частью её истории.
А Лену она больше не замечала. Проходила мимо, опустив глаза. Даже когда та уехала в другой город после десятого класса, Аня не написала ни слова.
Сорок лет спустя, на школьной встрече, Лена подошла к ней. Седая, с морщинами у глаз, но с теми же веснушками.
— Прости меня, — сказала она тихо. — Я тогда… мне было так стыдно. Я думала, ты навсегда меня простишь. А ты не простила.
Аня молчала.
— Я не хотела её испортить, — продолжала Лена. — Я просто… взяла её домой. Хотела хоть раз поиграть одной. А брат увидел, начал дразнить — «у Лены кукла, Лена девчонка!» — и… он её испортил. Я испугалась. Вернула тебе в портфель. Думала, ты не заметишь.
Аня смотрела на неё. И вдруг поняла: та девочка с веснушками тоже страдала. От голода, от побоев, от зависти к тихой жизни подруги. Она не хотела зла. Она хотела просто — быть счастливой хоть один день.
— Я тоже не простила себя, — прошептала Аня. — Что не спросила. Что не дала тебе шанс.
Они обнялись. Плакали. Как в детстве.
А дома, в шкатулке, до сих пор лежит та Барби. С короткой стрижкой и синими слезами на щеках. Напоминание: дружба хрупка. Но иногда — её можно склеить. Даже спустя сорок лет.