Встречу назначили не в кафе и не в парке, а в гигантском магазине бытовой техники на окраине Москвы. Анна объяснила: «Много выходов, камеры только на кассах, всегда шумно и много людей. Идеальное место, чтобы раствориться».
Лев приехал, чувствуя себя параноиком. Он три раза пересел с одной ветки метро на другую, оглядываясь на отражения в стеклах. Пустота внутри теперь соседствовала с натянутой, как струна, тревогой.
Он нашел ее в отделе холодильников. Молодая женщина в простых джинсах и темном пуловере, с неброской сумкой через плечо, изучала этикетку на двери «умного» Side-by-Side холодильника. Она выглядела как обычная покупательница, но в ее осанке была собранность дикого зверя, улавливающего каждый шорох.
«Без лишних слов, — сказала она, не глядя на него, будто обсуждала мощность морозильной камеры. — Я Анна Корсакова. Расследую «Ethereal Sound» два года. Вы — седьмой, кто рассказывает похожую историю. Шестеро до вас либо замолчали после угроз, либо… исчезли из поля зрения. Или изменились до неузнаваемости».
Лев почувствовал, как холодеет спина.
«Исчезли?»
«Вот этот, — она достала из сумки планшет, показала фото улыбающегося парня с гитарой. — Бенджамин Кларк. Талантливый инди-музыкант из Портленда. В 2021 году подписал контракт с дочерней структурой «Ethereal». Через три месяца выпустил альбом-блокбастер. А через полгода был найден мертвым в своем доме. Официальная версия — передозировка. Но те, кто знал его, говорят, что он был самым ярым противником наркотиков. И что после того альбома он стал другим. Пустым».
Она листала дальше. Итальянский оперный певец, сошедший со сцены из-за «потери голоса». Французский электронщик, помещенный в частную психиатрическую клинику после серии «эмоциональных срывов».
«У всех у них, как и у вас, после сотрудничества с Вальтером наступала фаза полной творческой апатии, — продолжала Анна, голос ее был ровным, но в нем слышалось подавленное бешенство. — Они описывали это как «выгорание», «депрессию». Но слишком уж одинаково. И слишком удобно для Вальтера — больше никаких претензий от авторов».
«Что они со мной сделали?» — прошептал Лев, глядя на свое отражение в полированной стали холодильника. Оно казалось ему чужим.
«Я не уверена на все сто. У меня есть источник. Бывший инженер, который работал над ранними версиями их системы. Он называет ее «Нейро-Рифф». И говорит, что она не просто записывает мозговую активность. Она… архивирует состояние творческого потока. Со всеми сопутствующими нейрохимическими процессами. По сути, выкачивает из вас саму способность так глубоко переживать музыку. Один раз и навсегда. Оставляя навык, но убивая душу акта».
Слова Анны попали прямо в яблочко, дав название тому невыразимому ужасу, что жил в нем. «Выкачивает способность». Он кивнул, не в силах говорить.
«Они создают идеальный продукт, Лев, — она наконец посмотрела на него. В ее глазах была жесткая решимость. — Не просто хит. А эталон эмоции. Который потом можно тиражировать, использовать в саундтреках, рекламе, политических кампаниях. Музыка, которая бьет точно в цель, потому что она — выжатая до капли настоящая человеческая боль, радость, тоска. А вы — расходный материал. Как нефть. Ее выкачали и забыли».
«Но… зачем им было платить мне такие деньги? Зачем вообще связываться?»
«Во-первых, легальное прикрытие. Контракт. Во-вторых, молчание. Но вы не замолчали. И в-третьих…» Она помедлила. «Мой источник намекал, что системе нужны не просто данные. Нужны свежие, сильные образцы. Чтобы поддерживать ее собственную… эволюцию. Она учится на них. Как ИИ. И чем ценнее образец — тем больше за него платят, чтобы гарантированно его получить. Ваша мелодия, судя по всему, была исключительной добычей».
Лев прислонился к холодному корпусу холодильника. Его тошнило.
«Что мне делать? Я ничего не могу доказать. Контракт железный. Я — посмешище».
«Вы можете помочь мне их остановить, — тихо, но четко сказала Анна. — Вы — живое доказательство. Единственный, кто пока еще на свободе и готов говорить. Но для этого нужны улики. Настоящие. Не наши с вами слова. Нужно проникнуть внутрь. Достать данные о том, как работает «Нейро-Рифф». Найти других «доноров», задокументировать их состояние. Это опасно. Безумно опасно».
Она вытащила из сумки старый кнопочный телефон.
«Вот. «Пустышка». Одноразовые номера. Мой будет записан под кнопкой «1». Никаких звонков с вашего обычного. Они почти наверняка его прослушивают. И слушайте… есть еще кое-что».
Она оглянулась, убедившись, что вокруг никого нет.
«Помимо Вальтера и его оперативников, там есть кто-то… или что-то еще. Система. «Маэстро». Мой источник боялся его больше, чем людей. Говорил, что он начинает проявлять… любопытство. Особенно к тем, чьи данные оказались особенно «вкусными». Будьте осторожны не только с людьми».
Она протянула ему телефон. Лев взял его. Пластик был холодным и дешевым.
«Почему вы все это делаете?» — спросил он.
Анна на мгновение отвела взгляд.
«Мой брат был композитором. Очень талантливым. Он тоже подписал их контракт. Через полгода выбросился из окна. В предсмертной записке написал: «Во мне больше нет музыки. Только тихий вой». Полиция закрыла дело. Вальтер прислал мне букет на похороны. С тех пор это мое дело».
Она отвернулась, делая вид, что снова изучает холодильник.
«Уходите первым. Через отдел мелкой техники. Я подожду. Подумайте о моем предложении. Но если решитесь — помните: вы больше не один».
Лев кивнул и, не прощаясь, пошел между рядами кофеварок и тостеров. «Пустышка» в кармане отдавала холодком, но этот холод был другим — не пустоты, а оружия. У него появилась цель. И враг обрел не только лица Вальтера и Марии, но и новое, пугающее измерение — голодную, любопытствующую машину, которая, возможно, до сих пор не отпустила его.