Мороз в тот вечер стоял такой, что снег скрипел под ногами на весь двор. Декабрь выдался лютым. Я шёл за хлебом, как обычно, к восьми часам, когда народ разошёлся и в магазине пустеет. Шапку-ушанку натянул до бровей – выцвела она давно, мех местами до кожи вытерся, но грела. Руки в карманах, плечи сутулые. Шестьдесят восемь лет – возраст, когда к вечеру ноги гудят после пяти этажей без лифта.
Жена умерла три года назад. Сердце не выдержало, просто не проснулась однажды. Дети звонят редко – на праздники, и то через раз. Внуков видел два раза за пять лет. Так и живу один. Телевизор по вечерам, радио на кухне. Иногда соседка заглянет, чаю попьём.
Магазин стоял на углу, светился яркими окнами в сумерках. Я хотел купить батон белого, может, пару сосисок – сварить с макаронами. Ничего лишнего. Пенсия маленькая, деньги считаю до копейки.
Метров за двадцать от крыльца заметил что-то у перил. Остановился. Овчарка. Крупная, шерсть серо-чёрная с рыжинкой, морда седоватая. Сидела прямо на снегу, привязана коротким поводком к железной трубе. Не шевелилась, не лаяла – просто смотрела на дверь магазина. Снег падал крупными хлопьями, ложился ей на спину, на голову. Шерсть уже побелела.
Вокруг собралось человек пять. Женщина в красном пуховике с тяжёлой сумкой через плечо всплеснула руками.
– Чья это собака? Давно тут сидит?
– Хозяин, небось, в магазине, – равнодушно махнул рукой мужик в телогрейке. – Сейчас выйдет, заберёт.
– Какой хозяин! – возразила продавщица Люда, высунувшаяся из двери покурить. Она закуталась в платок, сигарета в руке дымилась. – Я смену в пять утра начала. Она уже тут была. Сейчас восемь. Три часа сидит, может, и больше. Дневная смена говорила – с обеда привязана.
– Господи, да что ж это такое? – женщина покачала головой. – Три часа на морозе! Да она замёрзла совсем.
– Не лезь, Вера, – буркнул мужик и пошёл дальше. – Сама потом пожалеешь. Укусит ещё, мало ли какая бешеная.
– Да не бешеная она, – вздохнула Люда. – Тихая совсем. Даже не рычит. Одна женщина подошла, взять хотела – она отползла и сидит. Не кусается, просто ждёт.
Я стоял и смотрел. Глаза у неё тёмные, большие. В них была такая тоска, что в груди стало больно. Дыхание вырывалось белым паром. Лапы, наверное, окоченели от холода, но она не двигалась, не пыталась согреться. Просто сидела и смотрела на дверь.
– Может, правда бросили, – сказала Люда, затягиваясь. – Народ сейчас такой пошёл. Надоела собака – привязал у магазина и ушёл. Зачем кормить, если денег нет? Авось кто подберёт.
Я молчал. Вспоминал. Давно это было, больше сорока лет назад. Тогда я молодой был, на стройке работал. Бригада жила в бараке. Увидел однажды утром у помойки щенка – дворняжку облезлую, худую, дрожащую. Рёбра торчали, глаза гноились. Рабочие смеялись: «Зачем тебе это добро, Серёга? Но я не бросил. Вымыл, накормил. Спал щенок у меня под кроватью. Звали его Рыжик.
Потом я уехал в город, женился. Рыжика забрал с собой. Пёс прожил лет десять, верный был до последнего вздоха. Умер. Я тогда плакал навзрыд. Рыжик был не просто собакой. Он был другом, единственным, кто никогда не предавал.
С тех пор животных любил особенно. Подкармливал бродячих кошек у подъезда, отгонял мальчишек, которые мучили голубей. Жена смеялась: «Ты, Серёжа, святой какой-то». А я просто не мог иначе.
И сейчас тоже не смог.
Я развернулся и зашёл в магазин. Тепло ударило в лицо. Взял батон хлеба, постоял у холодильника с колбасой – деньги считал. Потом решился. Взял пачку самых дешёвых сосисок, бутылку воды.
На кассе Люда смотрела удивлённо.
– Сергей Евгеньевич, вы же обычно только хлеб берёте.
– Это ей, – коротко ответил я, доставая мятые купюры.
Люда кивнула.
– Добрый вы человек. Дай бог вам здоровья.
Я не ответил. Расплатился, взял пакет и вышел. Мороз снова обжёг лицо. Люди разошлись. Остался только мальчик лет двенадцати, худенький, в старой куртке, смотрел на пса с жалостью.
– Дядя, она, наверное, совсем замёрзла, – тихо сказал он. – Может, её увести куда?
– Привязана, – вздохнул я. – А отвязывать чужое нельзя. Вдруг хозяин вернётся.
– Да какой хозяин? – мальчик сплюнул в снег. – Он её тут кинул.
Я ничего не сказал. Осторожно присел на корточки рядом с собакой. Колени хрустнули – артрит. Протянул руку вперёд, дал понюхать. Ладонь открытая, пальцы спокойные.
Овчарка повернула голову. Посмотрела. Не зарычала, не оскалилась – только посмотрела. Глаза большие, мокрые, будто понимала всё.
– Ну что, милая? – сказал я. – Есть хочешь? Сейчас покормим.
Достал из пакета сосиску, развернул полиэтилен. Разломил пополам, протянул одну половину. Она осторожно наклонила голову, взяла еду из моей руки. Бережно прожевала – будто не от голода ела, а просто из вежливости. Вторую половину тоже взяла, снова прожевала. Потом снова уставилась на дверь магазина.
– Воды дать? – спросил я. Открыл бутылку, налил в ладонь, поднёс к морде. Она попила немного. Язык розовый, тёплый коснулся моей кожи. Потом снова села на прежнее место. Поводок даже не натянулся.
– Ждёшь кого-то, да? – спросил я, хотя знал, что ответа не будет. – Хозяина ждёшь. А он придёт?
Она молчала, только дышала тяжело. Снег на спине подтаял от тепла тела, потом снова застыл. Я осмотрел ошейник. Старый, потрёпанный, из грубой кожи. Без бирки, без адреса, без телефона. Поводок короткий – явно не для прогулок, а просто чтобы привязать.
От неё шёл слабый, но узнаваемый запах. Дешёвый алкоголь, табак. Не от неё самой – от рук, которые застёгивали ошейник.
Я ничего не сказал вслух, но всё понял. Хозяин, видимо, зашёл в магазин или в соседний дом, а сам ушёл. Забыл. Или плевать ему. Или не помнит, где оставил.
Встал я не спеша, достал телефон. Позвонил участковому Петровичу – знал его ещё по дому.
– Петрович, тут у магазина на Школьной пёс привязан. Часа три сидит, может, больше. Хозяина нет. Надо разобраться.
Петрович приехал минут через двадцать. Вышел из потрёпанного УАЗика, огляделся.
– Где тут у вас?
Я показал. Петрович присел, осмотрел пса, ошейник потрогал.
– Старая овчарка. Ухоженная вроде. Хозяин местный, наверное.
– Можешь узнать чья? – спросил я.
Петрович достал телефон, набрал кому-то, говорил коротко. Потом убрал трубку, нахмурился.
– Вроде один мужик есть, в двухстах метрах отсюда живёт. Пьёт сильно. С собакой видели. Пойдём, проверим.
Мы пошли. Петрович взял поводок, я рядом. Пёс шёл еле переставляя лапы. Голова опущена, хвост поджат.
Дом оказался старым пятиэтажным. Петрович знал подъезд. Мы поднялись на третий этаж, постучали. Никто не открыл. Спустились, обошли вокруг. Петрович посветил фонариком в подворотню.
И замер.
– Сергей Евгеньевич, – позвал он негромко. – Иди сюда.
Я подошёл. Увидел.
На земле лежал мужчина. Лет пятидесяти, может, шестидесяти. Лицо серое, губы синие. Одет в старую куртку, без шапки. Рядом валялась пустая бутылка.
Петрович присел, пощупал пульс. Потом осторожно поднялся.
Сердце у меня колотилось. В горле ком. Овчарка рванулась к мужчине. Поводок натянулся. Я отпустил. Она подбежала, обнюхала куртку, руки, лицо. Постояла. И вдруг легла рядом с ним. Прижалась вплотную, положила морду ему на грудь. Замерла.
Повисла тишина. Снег падал, кружился в свете фонарика. Где-то вдалеке гудела машина, но здесь было безмолвно. Мёртво тихо.
– Это он, – сказал Петрович глухо. – Её хозяин.
Я кивнул. Не мог говорить. Только смотрел на пса. Она не скулила, не выла – просто лежала, будто пыталась согреть его. Будто ждала, что он сейчас проснётся, откроет глаза, скажет: «Ну что, пошли домой».
Но он не проснётся.
Петрович достал телефон, набрал номер. Говорил коротко, по-деловому.
Убрал телефон в карман, вздохнул тяжело.
– Надо было раньше искать, – вдруг сказал он. – Днём начать. Может, ещё живой был. Может, спасти можно было.
– Не вини себя, – сказал я. – Ты не знал. Никто не знал.
– Должен был знать, – Петрович сжал кулаки. – Участковый я или кто? Обязан следить. А что толку? Пил человек, спивался. Я видел и ничего не сделал. Думал, взрослый – сам разберётся. А он не разобрался. Упал, замёрз. Собака осталась одна.
Я промолчал. Что тут скажешь? Виноваты все и никто. Жизнь такая – жестокая, несправедливая.
Овчарка лежала и дышала тяжело. Дрожала, прижималась к телу – будто пыталась отдать ему своё тепло, вернуть к жизни.
Приехала машина из морга минут через двадцать. Двое санитаров, молчаливых, угрюмых. Привыкли к таким вызовам. Разложили носилки, подняли тело. Один посмотрел на пса.
– Чья это?
– Его была, – ответил Петрович. – Теперь ничья.
– В приют отвести?
– Нет, – твёрдо сказал я. – Я заберу.
Санитар пожал плечами. Им всё равно. Завернули тело в серую ткань, положили на носилки, понесли к машине. Она проводила взглядом. Потом попыталась встать, пойти следом, но я удержал за поводок.
– Нельзя, – сказал я негромко. – Нельзя идти за ним. Он больше не вернётся.
Овчарка посмотрела на меня. В глазах непонимание, боль, вопрос без ответа. Почему? Почему его забирают? Почему я не могу идти с ним?
– Потому что так надо, – прошептал я, гладя её по голове. – Потому что он не придёт больше. Не позовёт тебя. Его больше нет.
Машина уехала. Красные огни растаяли в темноте. Остались трое: участковый, старик и пёс.
– Что теперь? – спросил Петрович.
– Везём её домой, – я взял поводок покрепче. – Ко мне. Больше ей некуда идти.
Петрович кивнул. Мы пошли к машине. Овчарка шла осторожно, еле переставляя лапы. Голова опущена, хвост поджат – будто весь смысл жизни разом исчез.
Сели в УАЗик, поехали. Я смотрел в окно и думал о том, что видел. О мёртвом мужике в подворотне. О псе, который ждал его три часа у магазина. О том, что человек привязал её и пошёл. Может, за водкой. Может, просто побродить. Упал где-то, замёрз. А она ждала. И ждала бы до утра, до вечера. Верная до конца.
Мы подъехали к моему дому, вышли. Петрович попрощался, уехал. Остались двое: старик и пёс. Пошли к подъезду, поднялись на пятый этаж. Осторожно, с остановками. Овчарка шла как автомат, безвольно.
Дома я открыл дверь, впустил её внутрь, включил свет. Снял с неё мокрый ошейник, вытер шерсть полотенцем, принёс воды, поставил миску. Она не подошла. Легла прямо на пол в прихожей, не у двери – просто посреди коридора. Свернулась калачиком, закрыла глаза.
Я сел рядом на пол. Колени заныли, спина заболела, но плевать. Гладил пса по голове, молчал. Слова не помогут. Только время и терпение.
– Теперь ты не одна, – наконец прошептал я. – Слышишь? Теперь мы вместе.
Она не открыла глаз. Только вздохнула – тяжело, протяжно. Так вздыхают, когда всё потеряно.
***
Первые дни были самыми тяжёлыми. Овчарка лежала на полу в прихожей и почти не двигалась. Не ела, не пила, не реагировала на голос. Глаза открыты, но пустые. Будто душа покинула тело, а осталась только оболочка.
Я не отходил далеко. Каждые полчаса менял воду, приносил еду – варёное мясо, курицу, кашу. Садился на пол, несмотря на боль в коленях, и негромко уговаривал. Она лишь иногда открывала глаза, смотрела будто сквозь туман и снова закрывала.
На второй день я испугался всерьёз. Позвонил Петровичу, тот привёз ветеринара.
– Депрессия, – сказала она после осмотра. – Потеря для неё как конец света. Может не пережить. Надо кормить насильно, поить, не оставлять одну. Много говорить с ней.
Она оставила лекарство и уехала. Я сел на пол рядом, положил руку ей на голову.
– Слушай меня, – сказал я твёрдо. – Я понимаю, что тебе больно. Но он не вернётся. Ты можешь выбрать: умереть следом или жить дальше. Если хочешь умереть – я буду рядом до конца. Но если выберешь жить – дам тебе дом. Тёплый, тихий. Я старый, никому не нужный дед, но тебе буду нужен. А ты будешь нужна мне.
Я сидел и гладил её долго. Говорил о жене Анне, о Рыжике, о том, что все мы нуждаемся в ком-то.
На третий день овчарка попила. Я проснулся утром – миска пустая. Чуть не заплакал от радости. Сварил курицы, принёс. Она долго смотрела на меня – будто оценивала, стоит ли доверять. Потом осторожно взяла один кусок. И ещё. Она выбрала жить.
Прошла неделя. Овчарка начала подниматься. Я водил её гулять рано утром. Дома она ложилась у окна и смотрела на улицу. Ждала. Надеялась. Вздрагивала, когда кто-то проходил похожий силуэтом.
– Не вернётся он, – говорил я. – Его больше нет.
Прошло три недели. Овчарка ожила. Стала есть нормально, гулять дольше. Я вычесал её старой щёткой. Шерсть заблестела, глаза стали живее. Она начала изучать квартиру, обживаться. Я дал ей имя – Гретта. Она откликалась.
Мы гуляли по вечерам. Соседи привыкали. Дом ожил, перестал быть пустым склепом. Теперь у меня появился смысл жить.
– Я думал, что доживаю, – говорил я однажды вслух. – А теперь есть зачем вставать. Ты нуждаешься во мне. И это так важно.
Прошёл месяц. Приближалась весна. Гретта менялась. Уже не смотрела постоянно в окно, не ждала того, кто не вернётся. Она приняла новую жизнь. Впустила в своё раненое сердце старика, который спас её в тот морозный вечер.
И вот однажды вечером, когда я сидел в кресле и читал газету, Гретта подошла ко мне. Неспешно. Посмотрела – в глазах доверие, благодарность, привязанность. Она легла рядом с креслом, устроилась у моих ног, положила морду мне на колено. Вздохнула облегчённо и закрыла глаза.
Я замер. Газета выпала из рук. Впервые она легла рядом добровольно, потому что почувствовала здесь дом. Осторожно погладил её. Гретта прижалась ближе.
– Ну что? – прошептал я сквозь слёзы. – Теперь ты не одна.
За окном темнело, зажигались звёзды. Гретта уснула крепко, спокойно. Впервые без тревоги и ожидания. Просто спала дома.
А я улыбался. Впервые за много месяцев был по-настоящему счастлив. Доброта всегда возвращается. Я спас Гретту в тот морозный вечер. А Гретта спасла меня от одиночества.
И мы больше никогда не будем одни.