— Товарищ полицейский! Товарищ полицейский! — я не сразу понял, что обращаются ко мне. Лишь когда меня догнали и взяли за локоть, я сообразил, что звали меня. Хотел уже возмутиться — какой я полицейский? — но тут же вспомнил, что показывал своё удостоверение. А там я — цельный майор и служу в полиции, в отделе «15К».
Догоняла меня Люда.
— Уф, — отдышалась она. — Я кричу, кричу!
— Простите. Ко мне так редко обращаются, — не стал говорить, что впервые, — поэтому не понял.
— А этого крадника, — продолжила женщина, — как определить? Ну, есть он на мне или нет?
— Кольцом. А лучше свечой. Свеча только должна быть освящённая. Не церковная, а освящённая, — уточнил я. — Если кольцом, то оно должно быть серебряное, которое, не снимая, носите не меньше месяца. Энергией вашей пропитается. Кольцо на ниточку и держите перед собой. Оно, как маятник, будет ходить или хаотично двигаться — значит, крадник на вас. А свеча — трещать и коптить будет. Но есть одно «но»: и кольцо, и свеча так себя ведут при любом сглазе. Только вот после этой процедуры крадник приснится или тот себя проявит, кто крадника к вам подсадил.
— А как проявится?
— Ну, вы своё окружение знаете. Необычно человек себя вести будет. Лебезить, открыто неискренние комплименты говорить. Да поймёте вы.
— А найти-то тебя где? — спросила она. — На приём хочу прийти.
— Хутор Лесной, знаешь? — я тоже перешёл на «ты».
— Там кто-то ещё живёт? Я думала, там и домов-то уже нет.
— Знакомые места?
— А то, — она улыбнулась, вспоминая. — Ещё в детстве картошку там, у знакомых мои родители садили. Огороды-то в совхозах ого-го какие! Вот мы и пользовались. Пока родители засиживались после посадки, мы, детвора, через лес на речку бегали. Пока нас ведьмой не напугали. Ну, мы не сильно верили, всё равно бегали, — она хохотнула. — А потом мы в лесу старуху повстречали. Как сейчас помню, — она содрогнулась, — сгорбленная, длинные белые волосы, одежда — лохмотья, а самое страшное — глаз. Один. Чёрный, без зрачка. Брр… — она передёрнула плечами. — Ох, мы тогда бежали оттуда. Страшная ведьма.
Я смотрел на женщину и удивлялся. Выходит, в детстве она в лесу повстречала Лихо одноглазое. Точь-в-точь описала. И как ребятня только ноги унесла — видать, слаба была старуха. Но объяснять, что это была не ведьма, я не стал. Зачем? Пусть будет как есть.
Глава 11 / Начало
Распрощавшись с женщиной, двинулся в отдел. Мне вообще-то домой хотелось. Но сначала в отдел. Найти, что за нечисть.
В архиве я просидел часа два. Воструха мне помочь ничем не смогла. Нет такой длиннорукой нечисти в описаниях. Ладно, поищу в своей книге. Устал я что-то. Да и есть сильно хочется.
В коридоре отдела я нос к носу столкнулся с Тараскиным.
— Ты чего здесь? — удивился он.
— Так, в архиве работал, — сказал я и доложил всё, что удалось узнать в больнице.
— Хм… — почесал подбородок Тараскин. — Если бы я был сейчас в Карпатах, то с точностью назвал бы тебе эту нечисть. Но здесь, откуда ей взяться? А так — вылитый Босоркун.
— Это что ещё такое?
— Да мало я о нём знаю. Так, слышал мельком. Плесенью он воняет. Отсюда и ассоциация с грибами. Собственно, это и всё, что я о нём слышал.
— Мне домой надо. А потом я в больницу, — развернулся я, чтобы уйти.
— Ты девочку-то свою с собой не бери, — остановил меня Тараскин. — У неё своё предназначение. Собственно, я о ней к старейшинам иду докладывать. Рассказала она мне о своих приключениях. Одно могу сказать тебе точно: жди новых заданий. И необычных. Давно таких сильных ведьм не было. Как Алексей царь-батюшка, Тишайший, всех повыжигал, так на земле и не появлялись с такой силой ведьмы. Время, видно, пришло, — Тараскин умолк.
— К чему пришло? — насторожился я.
— А кто его знает. Время и покажет, — отмахнулся Тараскин. — Ты младенцев-то спасай. Некогда прохлаждаться.
— Ой! — увидела нас Василиса. Она сняла свой свободный сарафан и была уже в привычных джинсах и футболке. — Я есть уже хочу! На баранки за весь день смотреть не могу. Поехали домой! — схватила меня за руку Василиса и потянула на выход. — До свидания! — обернулась она к Тараскину.
— До завтра, — отозвался он. — А ты, Миша, про роддом не забывай, — махнул нам Тарас Тарасович и устремился к своему автомобилю.
— Ой, а мы? — Василиса завертела головой. — Миш, автобусы ещё ходят?
— Такси давно придумали, — ответил я, остро чувствуя, как не хватает Женьки.
Всю дорогу к дому я думал о босоркуне. Что же это за нечисть такая? Я не очень следил за дорогой, пока моё внимание не привлекли близко стоящие деревья. Глянув в окно обомлел. Эта дорога точно не ведёт к нам на хутор. Узкая, ухабистая.
— Что за чертовщина? — выругался, наконец, таксист. — Я здесь не в первый раз. Что произошло?
— Машину останови, — попросил я.
Вышел, аккуратно прикрыв дверцу. Пошарил по карманам — опять ничего нет. Ладно, леший свой, потом отдарюсь. То, что это его проделки, я не сомневался.
— Здравствуй, хозяин. Зачем путь преградил?
— Сообразил, наконец, — заговорил большой маслёнок, что рос у самой дороги. — Наклонись, смущать смертного не будем, — понизил голос гриб.
Я присел на корточки. — Ведьмак, нечисть древняя проснулась. Давно я её не встречал. Уж сколько зим не шалила, а вот опять. Ты в деревне-то давно был? Вот то-то, — не дал мне сказать леший. — А то бы знал. Кто поздно вечерком у остановки задержится или в лесу один окажется — так домой еле приходят, а потом хворые лежат.
— Это что?
— Ырка. Я-то как могу его удерживаю. В лес он не ходок, а по окраинам шалит. Не отплакали, не отпели самоубийцу — вот он и проказит. Давно никто не поднимал эту гадость.
— Стоп, — перебил я лешего. — Его поднимать надо?
— Надо, — согласился хозяин леса. — Раньше-то их не так много было, самоубийц-которых. Сейчас чуть что — прощаемся с жизнью. Тьфу! — леший разозлился. — В общем, ведьмак, убирай ырку.
— Где искать-то мне его?
— У леса, на открытых опушках. Он сам тебя найдёт, коль ночью шастать будешь, — ответил леший и умолк.
Я понял, что разговор окончен. Пошёл к машине. Так, где-то кто-то с силой балуется, нечисть поднимает. Ну, этот-то хоть понятен. А вот босоркун...
— Ты это как? — округлил глаза водитель, глядя на изменившуюся картину за лобовым стеклом. Перед нами простиралась хорошо накатанная дорога к Лесному хутору, и деревья отступали от неё на приличное расстояние.
Я ещё только соображал, что говорить водителю, как вмешалась Василиса. Положив ему руки на плечи, она заговорила вкрадчивым голосом:
— Всё хорошо. Показалось тебе. Сон, что ли, ночной вспомнился? Машина заглохла? — последние слова Василиса проговорила своим обычным голосом и, глянув на меня, пояснила: — Тараскин научил. Как?
— Здорово, — только и смог пролепетать я.
А водитель, чертыхнувшись на разбавленный бензин, завёл машину и, как ни в чём не бывало, поехал дальше.
— Васька! — позвал я слугу, как только вошёл в дом.
— Хозяин! — обрадовался он. — А я уж ждал, я уж ждал!
— Молодец, — оборвал я причитания Васятки. — Босоркун. Говорит это тебе о чём-нибудь?
— Ой! — округлил свои глазки-плошки Васька. — Мы в горы?
— Если бы. Вижу, знаешь. Рассказывай.
— Да чего там. Раз всего и встречали его. Давно, паровозов ещё не было, — Васятка призадумался. — Босоркун-то ветрами повелевает, ураганами, засуху наводит. Нет здесь такого.
— А грибами, что за нечисть пахнет?
— Так то Басаркань! — чему-то обрадовался Васятка. — Басаркань! Путают её людишки часто. Баба то. С длинной рукой. Жизнь младенцев ворует, свою продлевает. Так и ей, откуда здесь взяться?
— Взялась, Васька, взялась, — задумался я. — Подробно о ней.
— Басаркань. Это неупокоенный дух двоедушной. Сам же знаешь, двоедушные долго не живут. А вот если смогли вторую душу усмирить, то басарканью после смерти вторая душа и оборачивается. Навёрстывает, значит, упущенное, что зла за жизнь не доделала. Не наша это нечисть. В горах она. В Карпатах в основном. Воды серебряной боится. Но не погибает — уходит, затаится и опять, как сил наберётся, выйдет. А рукой своей, чтобы не тревожить домового да обереги все обойти, к младенцу прямо с улицы тянется. Ноготь свой в душу младенца вставляет и через него силу-то и отнимает.
— воду серебряную готовь, — приказал я Васятке, а сам направился в потайную комнату. Ночь бессонная сегодня будет. Ещё и ырка этот…