Не так давно из темных пространств давно прошедших времен в нашу реальность внезапно выбросило предмет, который таит в себе очень много любопытного. При реставрации Крестовоздвиженского собора Успенского Брусенского девичьего монастыря в коломенском кремле под верхним слоем пола, прямо возле соборных врат, нашли литую чугунную плиту, по краям обрамленную искусно выполненным орнаментом, в средине украшенную хитрым узором в старорусском стиле, и надписью, выполненной при отливке. Буквы надписи старославянские, но цифры использованы арабские, и даты выставлены в соответствии с правилами XVIII столетия, а вместе они складываются в такой текст:
«1730-го июля 13-го приставися раба Божия Марфа Гурьевна Сунгурова дому Александра Львовича Нарышкина мама, и погребена на сем месте».
Эти последние слова «на месте сем погребена» непосредственно к месту находки не имеют никакого отношения. Надгробие Сунгуровой, вделанное в пол, было сверху совершенно покрыто, и входившие в собор даже не подозревали, по чему ступают. Ниже того никакой могилы или склепа быть не могло, так как под собором находится обширный «подклет», полуподвальный этаж, который использовали под кельи монахинь и под разные службы.
Не была покойная Марфа Сунгурова и монахиней – у монахинь на надгробии пишется их монашеское имя, и разве что могли прибавить «в миру такая-то». Да и слова «дому Александра Львовича Нарышкина мама», указывают на то, что Сунгурова служила в доме Нарышкиных – «мамой» или «мамкой» в русской традиции принято было звать кормилицу или няню, а часто это было одно и тоже лицо – кормилица одного поколения знатной семьи, становилась нянькой следующего.
***
Указание на принадлежность мадам Сунгуровой к дому Нарышкиных объясняет само происхождение плиты – отлить из чугуна подобную вещь в первой трети XVIII века могли только в Туле, на заводах, столетием раньше основанных голландцами Виниусом и Акемой, в компании с датчанином Марселисом.
К 1730-му году на Урале уже были такие же заводы Демидовых, но предположить, что надгробие для нарышкинской «мамы» отливали именно там, весьма затруднительно – как говорится: «За морем телушка – ценой в полушку, да перевоз больно дорог». Но главный аргумент в пользу Тулы заключается в том, что на исходе XVII столетия тульские заводы перешли в руки именно Нарышкиных.
Отец Александра Нарышкина, Лев Кириллович, доводился царю Петру Алексеевичу родным дядей по матери. Царев дядюшка Лев Кириллович пережил и возвышение рода, когда родная его сестрица, Наталья Кирилловна, стала женой царя Алексея Михайловича, и страшные дни мятежа стрельцов, спровоцированного Милославскими, родней первой жены покойного царя, когда погибли два брата Нарышкиных и многие близкие их роду люди.
После бунта править от имени братьев стала царевна Софья Милославская, единокровная сестра Петра, которая была старше его матери двумя годами. В те дни Лев Кириллович, вместе с воспитателем царевича, князем Борисом Алексеевичем Голицыным, и вдовствующей царицей Натальей Кирилловной, составляли триумвират главных советников юного царя. Они же составили план и осуществили переворот, отстранив от власти царевну Софью, сделав Петра Алексеевича полновластным и самодержавным правителем.
В новом правительстве царский дядюшка получил под свое начало Посольский приказ. В награду же за верную службу в тяжелые дни, кроме многих поместий, рыбных ловель и промыслов, царственный племянник пожаловал Льву Кирилловичу и тульские заводы Марселисов, которые поступили в казну как «вымороченное имущество», когда после смерти последнего владельца не нашлось его законных наследников.
Женат был Лев Кириллович дважды, и от первого брака родилось у него три сына и три дочери. Его супруга Прасковья Фёдоровна скончалась в августе 1701-го года, а четырьмя годами позже умер и сам боярин. Оставшемуся старшим в доме Александру Львовичу шел 12-й год, и его вместе с младшим братом Иваном принял под свое крыло царь, доводившийся им кузеном. В 1708-м году Петр Алексеевич отправил своих двоюродных братьев Нарышкиных в Англию, где они учились морскому делу. По возвращении на родину в 1721-м году Александр Львович делал большую карьеру, возглавляя Морскую Академию и многие другие важные правительственные учреждения. Женат он был на Елене Александровне Апраксиной и в 1726-м году у них родился сын, названный по отцу Александром.
***
Из суммы доступных на сегодняшний день фактов, вполне можно сложить некоторую версию, согласно которой Сунгурова была мамой – няней - Александра и Ивана Львовичей Нарышкиных. Совсем даже не исключено, что после смерти их матушки, когда Лев Кириллович вторично женился на Анне Петровне Салтыковой, мамка Марфа приняла на себя попечение об оставшихся сиротами детях от первого брака. Или она командовала в доме няньками и кормилицами - тот факт, что на надгробии Марфы Гурьевны указана её фамилия, дает право предполагать, что была она не простого рода. В те времена, когда жила Сунгурова, собственные фамилии имели только дворяне, а крестьяне, городские обыватели, купцы и даже священство, к имени и отчеству добавляли уточняющее прозвище. Из этих прозвищ и произошли современные русские фамилии, но в 1730-м году, когда умерла Сунгурова, до того было ещё очень далеко.
На особенное положение «мамы» в доме родственников царской фамилии вполне отчетливо намекают и цена надгробия, и то, что эту трехсоткилограммовую плиту привезли из Тулы, и само место захоронения.
Вряд ли родственники Марфы Гурьевны имели фамильный склеп в коломенском кремле – широко известных сведений о связи семейства Сунгуровых с Коломной не имеется – тем не менее, няньку из дома Нарышкиных схоронили на кладбище старинного коломенского монастыря. Спустя 120 лет после того, когда от прежнего кладбища уже мало что осталось, в монастыре возводили новый собор, и для стяжки при выводке пола использовали старую могильную плиту, когда-то возложенную на месте упокоения верной служанки царских родственников.
Теперь у коломенских краеведов появилась ещё одна задачка – поиск объяснения причин погребения Марфы Гурьевны именно в коломенском монастыре, и как знать, сколько ещё сюрпризов таится на путях этого поиска в пространствах времени.