Когда мы представляем себе классический парусник эпохи Великих географических открытий или расцвета Британской империи, воображение услужливо рисует суровых мужчин, просоленных ветрами, скрип мачт, запах дегтя и, конечно же, вездесущих корабельных крыс, снующих в трюмах.
Принято считать, что кошка на борту была сугубо утилитарным инструментом, «биологическим оружием», призванным защищать запасы сухарей и солонины от грызунов, однако эта версия, будучи отчасти верной, преступно упрощает ту сакральную, мистическую и психологическую роль, которую играли эти животные в жизни экипажа. Для моряка, запертого на долгие месяцы в деревянной коробке посреди враждебного океана, кот был не просто мышеловом, а живым барометром, талисманом, связывающим корабль с удачей, и единственным существом, которому дозволялось нарушать жесточайшую субординацию флота.
В те времена, когда барометры стоили целое состояние и были доступны лишь на флагманских судах королевского флота, а метеорология как наука находилась в зачаточном состоянии, капитаны торговых шхун и китобойных судов полагались на более древние и проверенные методы предсказания погоды. Опытный моряк знал, что природа наделила кошачьих уникальным вестибулярным аппаратом и чувствительностью внутреннего уха, которые реагируют на малейшие перепады атмосферного давления задолго до того, как человеческий глаз заметит на горизонте первые признаки надвигающегося шторма.
— Погляди-ка на нашего Рыжего, боцман, — прохрипел старый квартирмейстер, кивая в сторону пушечного лафета, где крупный, видавший виды кот остервенело намывал лапой пространство за ушами, при этом нервно подергивая хвостом. — Он с самого утра места себе не находит, то чихает, будто табаку нюхнул, то носится по кают-компании, как ужаленный, а теперь вот уши дерет, словно хочет их оторвать.
— Не нравится мне это, совсем не нравится, — нахмурился боцман, глядя на безоблачное, обманчиво спокойное небо, которое, казалось, обещало полный штиль. — Давление падает, у зверя в голове звенит, вот он и бесится, пытаясь унять боль, так что вели парням рифить марселя и крепить все, что плохо лежит, потому что к вечеру нас будет трепать так, что мало не покажется.
И действительно, поведение кота, начинавшего внезапно царапать деревянные ножки столов или поворачиваться во сне спиной к очагу (если дело происходило на камбузе), считалось вернейшим признаком перемены ветра или надвигающегося шквала, который мог возникнуть буквально из ниоткуда. Расширенные зрачки животного и его необъяснимая тревожность были для вахтенного офицера сигналом более надежным, чем скрип собственных суставов, и игнорировать такие предупреждения считалось верхом безрассудства, граничащим с самоубийством.
Если вы когда-нибудь слышали о знаменитых шестипалых котах Эрнеста Хемингуэя, обитающих в его доме-музее во Флориде, то вам следует знать, что писатель перенял любовь к ним у старых морских волков, с которыми часто выходил в море. Среди моряков существовало стойкое, почти религиозное убеждение, что коты с полидактилией генетической мутацией, приводящей к появлению лишних пальцев на лапах, приносят кораблю исключительную удачу и защищают его от гибели в пучине.
Однако за этим суеверием скрывалась вполне рациональная, почти дарвиновская логика выживания, в условиях постоянной качки, когда палуба уходит из-под ног под углом в сорок градусов, а штормовые валы перекатываются через борт, обычная кошка рискует быть смытой в океан. Полидактильные же коты, обладающие широкими, мощными лапами, напоминающими снегоступы или естественные крюки, имели значительное преимущество в сцеплении с поверхностью, позволявшее им уверенно передвигаться по мокрым канатам, вантами и скользким доскам, удерживаясь там, где их четырехпалые собратья неизбежно срывались вниз.
Поскольку такие коты чаще выживали в кораблекрушениях и штормах, возвращаясь в порт живыми, в сознании суеверных матросов закрепилась мысль, что эти животные обладают сверхъестественным покровительством морских богов. Считалось, что пока «шестипалый» находится на борту, корабль, подобно самому коту, будет цепляться за жизнь до последнего и никогда не пойдет ко дну, каким бы свирепым ни был ураган.
Жизнь матроса в XVIII или XIX веке представляла собой бесконечную череду лишений, изнурительного физического труда, скудного питания и постоянного психологического давления, усугубляемого замкнутым пространством и отсутствием женщин. В этом суровом мужском мире, где проявление слабости или сентиментальности могло стоить репутации, а дисциплина поддерживалась ударами плети-девятихвостки, корабельный кот становился единственным легальным источником нежности и тепла, своего рода эмоциональным якорем, удерживающим людей от безумия.
— Ты только посмотри на этого бродягу, — шепнул молодой юнга, наблюдая, как суровый канонир, известный своим взрывным нравом и тяжелым кулаком, осторожно, стараясь не разбудить, перекладывает спящего котенка со своей койки на свернутый бушлат. — Он с людьми так не разговаривает, как с этим зверем, даже голос меняет, сюсюкается, словно с младенцем.
— А то как же, парень, — ответил ему старый плотник, раскуривая трубку. — Когда ты полгода не видел родного берега, а вокруг только рожи таких же каторжников, как ты сам, да бескрайняя серая вода, этот пушистый комок — единственное, что напоминает тебе о доме, о тепле очага, о том, что где-то есть мир без команд, вахт и соленой воды.
Кошкам на корабле разрешалось то, что было строжайше запрещено любому члену экипажа, они могли спать где вздумается, игнорировать приказы офицеров, заходить в капитанскую каюту без стука и воровать еду с камбуза, не опасаясь наказания. Наблюдение за существом, которое сохраняет абсолютную свободу и независимость в условиях жесткой корабельной иерархии, давало морякам странное чувство облегчения, позволяя им через тактильный контакт просто погладив мурчащего зверя сбросить накопившееся напряжение и агрессию, которые в противном случае могли бы вылиться в пьяную драку или бунт.
Море всегда воспринималось людьми как стихия хаоса, населенная духами и монстрами, с которыми нужно уметь договариваться, и кошка в этой системе верований занимала место посредника между миром живых и потусторонними силами. Особенно любопытно то, как менялось отношение к черным котам, если на суше в средневековой Европе их часто ассоциировали с ведьмами и несчастьями, то на британском флоте черный кот, самостоятельно поднявшийся на борт перед отплытием, считался благословением свыше, гарантирующим успешное возвращение домой.
Самым страшным, непростительным грехом, который мог совершить моряк, было причинение вреда корабельному коту или, не приведи Господь, выбрасывание его за борт. Существовало нерушимое поверье, что душа корабля связана с душой кота, и если животное погибнет насильственной смертью, океан немедленно отомстит, подняв чудовищную бурю, которая не утихнет до тех пор, пока судно-убийца не будет разломано в щепки и поглощено бездной.
История знает легендарного кота по имени Непотопляемый Сэм, который во время Второй мировой войны пережил гибель трех военных кораблей, немецкого линкора «Бисмарк», британского эсминца «Казак» и авианосца «Арк Ройял» — и каждый раз его находили плавающим на обломках досок, мокрого, злого, но живого. Моряки, подбиравшие его из маслянистой воды, видели в этом не просто совпадение, а подтверждение того, что у кошек действительно есть девять жизней, и часть этой живучести передается тем, кто относится к ним с должным уважением и заботой.