Я растерянно стояла на лестничной площадке и никак не могла понять, что происходит. Ключ вставлялся в замочную скважину, но словно натыкался на непреодолимое препятствие – что-то новое, чуждое. Я попыталась снова, потом ещё раз, но всё было напрасно.
Я нажала на кнопку звонка. За дверью послышались шаги, и дверь приоткрылась, держась на цепочке. В образовавшуюся щель я увидела лицо Тамары Александровны. Взгляд свекрови был полон такого выражения, что казалось, будто я пришла просить подаяние.
— Тебе здесь больше не живешь, — сказала мне Тамара Александровна. — Сын тебя бросил.
Я молча смотрела на неё, потом спросила
— Простите, что вы сказали?
— Володя всё решил. Замок сменили, я приехала, чтобы его поддержать. Ты постоянно в отъездах, он устал. Уходи.
Дверь с громким щелчком захлопнулась. Звук замка был резким и окончательным.
Я стояла и смотрела на дверь квартиры, которая была моей. Квартира, за которую я платила, документы на которую находились в моей сумке. Я достала телефон и, не отрывая глаз от двери, набрала номер.
— Аркадий Петрович? Мне срочно нужна ваша помощь.
Через сорок минут юрист прибыл вместе с участковым. Я предъявила документы: договор купли-продажи и выписку из реестра. Участковый кивнул, что-то записывая в блокнот.
Мы поднялись. Я позвонила. Тамара Александровна не сразу открыла – где-то три минуты из-за двери доносился какой-то шорох, затем снова показалась цепочка.
— Что тебе ещё нужно? Я же сказала…
Участковый предъявил своё удостоверение.
— Откройте дверь. Вы находитесь в чужой квартире незаконно.
— В какой чужой? Здесь мой сын прописан!
— Прописка не даёт права собственности, — спокойно возразил Аркадий Петрович. — Откройте добровольно, либо мы вскроем дверь принудительно.
Тамара Александровна попыталась возразить, но участковый прервал её жёстко:
— Откройте сейчас, или я вызываю наряд. Решайте сами.
Цепочка со скрежетом отошла, и дверь распахнулась.
В прихожей стоял чужой, навязчивый аромат освежителя, который я никогда не приобретала. На крючке висела куртка моей свекрови, а на полке стояли её домашние шлёпанцы. Я прошла в комнату. На диване красовалась измятая подушка с изображением мелких розовых цветов. На столе громоздилась грязная посуда, перемешанная с остатками еды. Похоже, Тамара Александровна успела обжиться в моей квартире.
— Где Владимир? — обратилась я к ней.
— На работе, — ответила свекровь, скрестив руки на груди. — Как вернётся, сам тебе всё объяснит.
— Свяжитесь с ним, пожалуйста. Пусть приедет.
— Не буду ему мешать!
— Звоните, — настоял участковый, — иначе мы сами найдем способ связаться с ним.
Тамара Александровна поджала губы и достала мобильный. Разговор был кратким и нервным. Она бросила трубку:
— Будет через двадцать минут.
Я присела на край дивана. Свекровь суетливо расхаживала по комнате, что-то невнятно бормоча себе под нос, но не произнося ни слова вслух. Тишина становилась невыносимой. Участковый стоял у двери, а Аркадий Петрович рассеянно перелистывал какие-то бумаги.
Спустя пятнадцать минут в замке послышался характерный щелчок.
Владимир вошёл, бледный, с испариной на лбу. Его взгляд метался между мной, его матерью и сотрудником полиции. Он попытался что-то сказать, но слова застряли в горле.
— Объясни, что происходит, — произнесла я спокойно.
Он сглотнул. Затем взглянул на мать. Тамара Александровна выступила вперёд:
— Володя устал от твоих постоянных отъездов, понимаешь? Ты зарабатываешь, а он тут один сидит. Мужчине сложно, когда жена больше зарабатывает. Эти командировки, твоя пекарня — ты его унижаешь. Он работает водителем, скромно, а ты каждый раз демонстрируешь своё превосходство!
Я не отводила взгляда от мужа.
— Это правда? Ты так считаешь?
В ответ — молчание. Он облизнул губы и провёл ладонью по лицу.
— Мам, не надо…
— Что не надо? — Тамара Александровна обернулась к сыну. — Я что-то не то говорю? Ты сам жаловался мне, что она тебя не ценит!
— Мам, прошу тебя, замолчи.
— Не замолчу! Скажи ей сам, ты мужчина или кто?!
Я поднялась. Подошла вплотную к мужу. Он отшатнулся и прижался спиной к стене.
— Володь, — произнесла я медленно, глядя ему в глаза, — ты сменил замок в моей квартире?
Он низко опустил взгляд, уставившись в пол.
— Неужели ты привел сюда свою мать, чтобы она говорила от твоего имени?
В ответ — лишь тишина.
— Владимир, тебе уже тридцать пять лет. Скажи хоть что-нибудь.
Полная тишина, лишь его тяжелое дыхание и беспокойный взгляд.
— Оставь его в покое! — Тамара Александровна решительно встала между нами. — Володя, не слушай ее! Мы сейчас уйдем, ты будешь жить со мной, а она пусть тут одна тут сидит!
— Гражданка, — участковый поднял руку, — не мешайте процессу. Пусть он сам ответит.
Муж наконец выпрямился. Попытался улыбнуться — вышло жалко и криво.
— Эльвира, ну… давай спокойно поговорим? Я не хотел так…
— Ты менял замок или нет?
— Ну… да, но мама посоветовала, сказала, что так правильнее, пока мы не разберемся…
— В чем именно не разберемся? — Я почувствовала, как внутри наступает холод. — В том, что эта квартира моя? В том, что я тянула тебя пять лет, пока ты жаловался матери, как тебе тяжело?
Он побледнел.
— Я не жаловался…
— Жаловался! — тут же вмешалась свекровь. — Хватит врать!
Я медленно повернулась к ней.
— Собирайте вещи и выходите из моей квартиры. Немедленно.
— Это как? А Володя?
— И он тоже.
— Что?! — свекровь сделала шаг вперед, но участковый преградил ей путь.
— Эльвира, погоди, — пробормотал муж, — мы же можем все обсудить…
— Обсуждать нечего, — сказала я, ощущая странное спокойствие. — Ты сделал свой выбор, когда менял замок. Когда прятался за материнскую юбку. Ты выбрал. Собирайся.
Тамара Александровна кричала минут десять, возмущаясь несправедливостью, разрушением семьи, своим материнским правом. Аркадий Петрович терпеливо разъяснял нормы владения собственностью. Участковый добавил, что в случае отказа добровольно покинуть помещение, им придется применить силу.
Свекровь швыряла вещи в сумку с грохотом, захлопывала дверцы шкафа. Муж стоял в углу, молчал, перебирал в руках телефон. Я сидела на диване, глядя в окно. Внутри не было ни боли, ни тоски — только пустота и легкое облегчение.
Свекровь вышла в прихожую с набитой сумкой, обернулась на пороге:
— Пожалеешь! Он хороший человек, а ты его не ценила!
Я подняла на нее взгляд.
— Хороший человек не прячется за чужой спиной, — тихо сказала я. — И не меняет замки в чужих квартирах. Выходите.
Свекровь хотела что-то возразить, но участковый кивнул на дверь. Она вышла, громко топая.
Муж собрал свою сумку. Подошел ко мне, остановившись в паре шагов.
— Можно я тебе позже позвоню?
Я внимательно посмотрела на него. Увидела то, чего прежде не замечала — слабость, инфантильность, готовность переложить ответственность на кого угодно, лишь бы не нести ее самому.
— Позвонишь, когда повзрослеешь, — сказала я. — Если это вообще когда-нибудь случится.
Он кивнул, опустил голову и ушел. На лестничной площадке уже слышался голос Тамары Александровны — она что-то говорила, оправдывалась, объясняла. Я закрыла дверь и повернула ключ. Новый замок — тот, что установил слесарь, пока свекровь собирала вещи.
Я прошла в комнату, распахнула окно. Холодный воздух ворвался внутрь, вытесняя приторный запах чужого освежителя. Собрала со стола грязную посуду, вынесла подушку с розовыми цветочками в мусорный пакет.
Аркадий Петрович объяснил, как подавать на развод. Когда он ушел, я села на диван и посмотрела на пустую комнату. Тихо. Чисто. Свое.
Я не плакала. Просто сидела и понимала, что пять лет прожила с человеком, который так и не вырос. Который ждал, когда она перестанет быть сильной, вместо того чтобы самому стать опорой.
На следующий день я подала на развод. Владимир не звонил. Тамара Александровна прислала сообщение: «Ты пожалеешь. Останешься одна.» Я удалила, не ответив.
Через неделю собрала его вещи — те, что он не забрал. Сложила в коробки, отвезла к подъезду Тамары Александровны. Оставила у двери, позвонила и ушла, не дожидаясь.
Еще через месяц я случайно встретила бывшую соседку Тамары Александровны в магазине. Та рассказала охотно: Владимир живет у матери, спит на раскладушке в ее однушке, они ссорятся каждый день. Бывшая свекровь жалуется всем подряд, что сын оказался нахлебником, что она не может прохода от него найти, что он целыми днями сидит в телефоне и ничего не делает по дому.
Я слушала и чувствовала, как внутри распускается что-то легкое, почти радостное. Не злорадство — справедливость. Тамара Александровна мечтала управлять чужой жизнью, а получила на шею великовозрастного ребенка, которого сама же и воспитала.
Я поблагодарила соседку и пошла дальше — к своей машине, к своей квартире, к своей жизни.
Читайте также Мой муж отпустил меня в Адлер с подругой, и на пляже я случайно встретила своего бывшего парня