Лаборатория «Эфириал Саунд» находилась не в небоскребе, а под землей. Вернее, в перестроенном бункере на окраине промзоны. Льва встретил не Артур и не Мария, а молчаливый техник в синем халате, который провел его через три поста охраны и длинный белый коридор, лишенный окон.
Воздух здесь пахнет озоном и стерильной пластмассой.
Комната, куда его привели, называлась «Камерой». Она была круглой, стены и пол обтянуты звукопоглощающим материалми цвета мокрого асфальта. В центре стояло электронное пианино. Над ним на тонком штативе висел предмет, напоминающий шлем для виртуальной реальности, но более легкий, оплетенный сетью тонких волокон и миниатюрных лампочек.
«Раздевайтесь до пояса и наденьте это», — техник указал на бесформенную хлопковую толстовку, лежавшую на стуле. На груди у нее был логотип компании: стилизованная звуковая волна, превращающаяся в дерево нейронных связей.
Лев послушно переоделся. Ткань была неприятно холодной. Техник подошел со шлемом.
«Не двигайтесь».
Шлем лег на голову удивительно легко. Лев почувствовал, как десятки микроиголок-датчиков мягко коснулись кожи черепа. Не больно, но очень странно — как будто по голове ползет рой холодных муравьев.
«Готово. Садитесь за инструмент. Система калибруется».
Техник удалился, щелкнула массивная дверь. Лев остался один в этой беззвучной, давящей сфере. Его собственное дыхание казалось оглушительно громким. Он сел за пианино. Клавиши были идеально матовыми, не дающими бликов. Над ними, на небольшом экране, загорелась надпись: «Нейро-Рифф. Сессия 047. Статус: Ожидание ввода».
В углу потолка, почти незаметная, зажглась крошечная камера с красным глазком.
Внезапно в шлеме прозвучал голос Вальтера, чистый, без искажений:
«Лев, вы нас слышите? Не пугайтесь. Мы наблюдаем. Начните, пожалуйста, с простых гамм. Разомнитесь. Дайте системе настроиться на ваш базовый ритм».
Лев вздохнул и начал играть. Звук пианино был безупречным, но безжизненным — как сэмпл высочайшего качества. Гаммы, арпеджио. Его пальцы двигались автоматически, мозг был пуст.
«Хорошо. Теперь сыграйте то, что играли в баре. Ту мелодию», — голос Марии вклинился, более требовательный.
Лев замер. Он не хотел. Это было последнее, что оставалось действительно его в этой комнате. Но контракт. Деньги. Лиза. Он начал.
Первые же ноты мелодии деда отозвались в «Камере» иначе. Воздух, казалось, сгустился. Лампочки на шлеме замигали быстрее, переливаясь от синего к фиолетовому. На экране пианино поплыли волны графиков, скачки частот, каскады цифр.
А в голове у Льва начало твориться нечто. Он не просто вспоминал мелодию — он проживал ее снова. Свежесть после дождя. Тишину. Боль утраты и слабый росток надежды. Он видел лицо деда на пожелтевшей фотографии, чувствовал тепло руки Лизы. Музыка лилась из него, как кровь из открытой раны, чистая и болезненная.
И тут он почувствовал.
Не покалывание. Не статическое электричество. Это было похоже на вытягивание. Тонкое, почти неосязаемое ощущение, будто из самой глубины его сознания, оттуда, где рождались образы и чувства, тянули длинную, шелковую нить. Нить воспоминаний, ассоциаций, того самого «потока». Он играл, а что-то впитывало суть его переживаний, оставляя лишь пустую эмоциональную оболочку.
Его охватила паника. Он хотел остановиться, но пальцы, будто одержимые, продолжали бегать по клавишам. Мелодия нарастала, достигала кульминации — того самого пронзительного, светлого аккорда, который рождался из боли. В этот момент ощущение вытягивания стало физическим, почти больным. В ушах зазвенел высокочастотный писк, не слышимый, но ощущаемый костями черепа.
И вдруг — тишина. Не внешняя, а внутренняя. Та самая легкость, которую он почувствовал в баре, сменилась леденящей, абсолютной пустотой. Как будто из комнаты его души вынесли всю мебель, ковры, картины, оставив голые бетонные стены и эхо.
Он закончил играть. Последний звук растворился в поглотителях. Лампочки на шлеме погасли.
Дверь открылась. Вошел техник, молча снял шлем. Прикосновения датчиков оставили на коже легкую сетку красных точек, как сыпь.
«Сеанс завершен. Одевайтесь».
Лев дрожащими руками натянул свою футболку. Он пытался поймать отголосок тех чувств, только что излившихся в музыке. Ничего. Там, где минуту назад бушевало живое море эмоций, теперь была сухая раскаленная пустыня. Он мог вспомнить мелодию, но не мог почувствоватьее.
В коридоре его ждала Мария. В руках она держала тонкий планшет.
«Все прошло успешно. Ваши данные бесценны. Вот ваш акт», — она протянула ему электронную панель для подписи. — «Подпишите здесь. И здесь».
Лев машинально поставил автографы. Его взгляд упал на график на экране планшета. Он видел свою фамилию, а рядом — сложную трехмерную модель, похожую на взрыв сверхновой или причудливый цветок. Подпись: «Нейро-карта 047. Эмоциональный кластер: “Катарсис-Ностальгия”. Целостность: 99.3%».
«Что это?» — хрипло спросил он, ткнув пальцем в модель.
«Карта вашего вдохновения, Лев. Красиво, не правда ли?» — Мария забрала планшет. — «Деньги уже у вас. Сотрудничество завершено. Все контакты прекращаются. Не пытайтесь нас искать. Для вашего же блага».
Его вывели тем же путем. Солнце на улице резало глаза. Он стоял у неприметной двери в серой стене, сжимая в руке распечатанный акт. В кармане лежала карта с деньгами. В голове — звенящая, выжженная пустота.
Он купил дорогой торт и поехал в больницу. Лиза обрадовалась, врач сказала, что перевод в московскую клинику уже согласован. Все было хорошо. Идеально.
Но когда вечером, вернувшись в пустую квартиру, Лев сел за свое старенькое пианино и попытался наиграть ту самую мелодию, у него ничего не вышло. Пальцы помнили аппликатуру. Уши слышали правильные ноты. Но внутри не отзывалось ничего. Музыка была мертвой.
Он продал не час времени. Он продал способность чувствовать ее. «Камера потока» не записала его состояние. Она выкачала его. И оставила после себя только сухой остаток — навык без души, воспоминание без эмоционального заряда.