(1)
Вступление
«Я не буду искать тебе замены. У меня больше никогда не будет такой собаки, как ты, а другой я не хочу! У меня вообще больше не будет собаки никогда!». Я развязывала узлы простыни, в которой дотащила до могилы тело умершей от инфаркта собаки моей, моего Чарли...
Чарли - семилетний, большой чёрный пудель, лежал теперь такой спокойный, ещё тёплый, и нос его казался живым потому что, как у здорового, он был влажным и холодным. Только в глазах жизнь остановилась навсегда.
Ещё и получаса не прошло с того, как он был беспечен и полон любви к миру. И мы с ним, радуясь послегрозовой июньской свежести, мчались, наслаждаясь чистотой воздуха и лаковым блеском отлично промытого ливнем асфальта, а потом вдруг он вскрикнул от неожиданности и боли и, в последний раз обернув ко мне голову в надежде на мою помощь, упал, схватив зубами тупой носок моей туфли.
И вот теперь он лежал около вырытой мною ямы на простыне, тихим, каким не был никогда. И было тихо. И в этой тишине совершенно менялась моя жизнь. А я с момента его смерти даже слезы не успела уронить. Я хоронила свою собаку и готовилась к одиночеству, так как у меня не было больше никого. Ни семьи, ни любовника, ни детей, ни брата, ни сестры... Впрочем, если поскрести, где-то кто-то, может, и был, но ни им до меня, ни мне до них в этот тихий день особого дела не было.
У меня была собака, которую семь лет тому назад я подобрала на улице и тем спасла от гибели. Собака это поняла и была мне очень благодарна и верна. Я хоронила Чарли в полной уверенности, что хороню свою последнюю собаку, что больше в моей жизни собак не будет.
Но не пройдёт ещё и суток, как я изменю этой клятве…
Я становлюсь образцово-показательной сукой
Такса Тася начала относиться ко мне по-новому с того самого момента, как только её хозяйка, кинолог Любаша Лимонова, принявшая случившееся со мной близко к сердцу, на следующий же день после смерти моего Чарли подарила мне полуторамесячного щенка малого чёрного пуделя.
Я не смогла отказаться от подарка, так неожиданно это произошло и так пронзительно, в сердце... Мы совсем не были подругами с Любашей. Мы с ней люди разных поколений, профессий, почти не общались даже. Мои собственные друзья в этой ситуации сначала бы основательно порасспросили меня, подготовили к приобретению новой собаки (...и я бы, конечно, их убедила не делать этого). И ещё, я знаю, что Любаша не из тех инфантильных, импульсивных натур, к которым, очень возможно, принадлежу я, у которых вечно душа, как проходной двор, нараспашку. Независимая, гордая, самодостаточная, она не всем открывала душу, и я не была в числе её друзей или приятелей. Какое же глубокое сострадание смогло подвигнуть её на столь не свойственный характеру, опрометчивый и щедрый поступок! Пред мудростью этого её порыва мои торжественные траурные клятвы стали пустым звуком...
Такса Тася, как только щенка положили на мои ладони, принялась меня заботливо обнюхивать, и с этого момента всякий раз при встрече она основательно и вдумчиво изучала меня, вероятно, по запаху реконструируя события моей недавней жизни и нынешние обстоятельства.
Сама же Тася была идеальной матерью, выкормившей не только своих, но и чужих щенков, среди которых был даже один осиротевший при рождении среднеазиатский кобель (алабай). Общаясь с Тасей, я даже почувствовала, что, вероятно, и я была создана для материнства, и только судьба моя сложилась не в пользу этих задатков. А о том, что во мне были задатки матери-героини, говорит уже то, что я болезненно хлебосольна. Не зря же, в самом деле, когда приглашаю гостей, то всегда умудряюсь наготовить на пять таких компаний, что приглашены. Но с появлением в доме юного создания вся моя семейная одержимость обрушилась на это крошечное существо, и я с изумлением обнаружила, с какой неистовостью, прямо-таки зоологически, привязываюсь к маленькому чёрному, лукавому и своенравному комочку.
Я назвала его в память о Чарли Светиком. На груди чёрного пуделя Чарли было ромбической формы белое маленькое пятно. Потом имя «Светик» я перевела на английский, что должно было звучать, как «Шани», а отсюда было уже совсем недалеко и до «Шандора». Окончательный вариант имени звучал одновременно романтически и эпически – «Шандор – Щедрый Дар Любаши». Но по-домашнему его можно было звать даже «Шанежкой».
***
…Опять лужа! Опять! Эта лужа неправильная! Вот - правильная лужа! Сколько можно повторять?! Сколько можно!!! Молока хочешь? Ну пей, пей… Ничего… Ничего… Ничего нет страшнее смерти и бесчестья! Пей своё молоко. И ничего не бойся в жизни, кроме бесчестья и смерти…
Ах, если б вас, если б вас во младенческом возрасте отняли от материнской груди и отдали бы в руки немолодой, только что осиротевшей женщине, только что в самом буквальном смысле похоронившей своего единственного родственника, коим и был для неё семилетний шнурковый пудель Чарли, умерший скоропостижно и похороненный ею со всеми почестями собственноручно-о-о… И о-о-о-плаканный ею же по всем правилам российского си-и-иротства-а-а…
…О!-о-о О! Тогда бы вы знали, что испытывал малютка-щенок, сосущий мочку уха головы, склонённой к левому плечу, на котором и пребывало это мохнатое, растерянное существо, в то время, как его залитая слезами хозяйка приготовляла своему младенцу детскую смесь, то сюсюкая, то гулькая, то охая, вспоминая незабвенного Чарли и всхлипывая.
КрасавЕц и козявка
Возьмите молодую блоху женского пола и молодого же крокодильчика, соответственно, пола мужеского и, если вам удастся их породнить и дождаться потомства, то существо, явившееся на свет в результате блошиных, крокодильих и, естественно, ваших усилий, и будет почти пятимесячным малым чёрным пуделем по имени Шандор.
От обоих своих родителей он усвоит зверский аппетит, абсолютную уверенность в собственной непогрешимости и неотразимости и только от вас он не возьмёт ни-че-го.
Если у вас в доме пудель, не покупайте дорогих колготок, не пользуйтесь любимыми чашками, вообще, откажитесь от пристрастия к вещам, как минимум, года на полтора. В противном случае ваша собака со свойственной ей проницательностью это ваше пристрастие выявит и при помощи дьявольской хитрости и изворотливости овладеет предметом вашего сердца. И тогда уже у вас не будет больше ни любимой чашки, ни дорогих колготок вашего цвета, ни новых сапог. Таков пудель! Причем он таков независимо от того, как и от кого он появился на свет.
Встретили мы на прогулке с Шанечкой однажды на нашей площадке фантастически красивого молодого, но уже взрослого королевского пуделя. Он был изысканного белого цвета, безупречно подстриженный и причёсанный.
Красота, одним словом, несказанная!
Несколько минут мы просто молча и восхищённо глазели на красавца. Просто стояли, молчали и смотрели, не отводя глаз и не закрывая ртов. Потом, чтобы получить разрешение на продление этого удовольствия, я, заискивающе улыбаясь, обратилась к хозяйке чуда: «Можно нам подойти поближе и рассмотреть этого потрясающего пса?»
Ответом мне был великодушный кивок головы.
Этого пуделя звали Бризом! И он мгновенно оценил моё перед ним благоговение: «Что же, - решил он, - доставлю удовольствие женщине! Отчего же не доставить?! Поиграю с её маленькой чёрной козявкой. И чего люди находят в этих козявках? И ведь находят же что-то. И главное, что удивляет, ведь умеют же настоящую красоту увидеть и оценить, а заводят себе в конце концов каких-то козявок, прости меня, господи! Глаза бы мои не смотрели на эту гадость. Пошёл вон с глаз, козявка! Пошёл! Пошёл!»
И он погнал моего Шани по кругу с таким капризно брезгливым и одновременно кокетливым лаем, что пёс мой растерянно и совершенно беззвучно помчался, что было силы с одной только мыслью, с одним желанием - как можно скорее прекратить эту унизительную пытку, только внешне напоминающую игру. И когда я, присев на корточки, прижала к себе всё продолжающего молчать(!) Шани, Бриз всё с тем же кокетливо-капризным лаем вытанцовывал передо мной, демонстрируя роскошную гриву и выбритые пепельного цвета нос, высокую шею, и пружинистый грациозный шаг. – Таков пудель...
И мой Шани такой же! Только его «чёрная козявка» - я. Он тянет меня на поводке с темпераментом блохи и целеустремленностью крокодила. Когда, устав от его дёрганий и метаний, от внезапных и жадных бросков к тухлой рыбьей голове или куриной кости, или, чего греха таить, к замаскировавшейся в траве кучке дерьма, я отпускаю поводок, вся сущность наших с псом взаимоотношений мгновенно раскрывается и являет себя с удручающе бесстыдной наготой. Пёс мой мгновенно останавливается и изумлённо оборачивается ко мне: «Отстегнулась?»
Вот она - истина! Пёс мой считает, что не он пристёгнут к поводку, а я. Он быстро растёт и осваивает мир, он смел и энергичен, любопытен и полон беспечности, пока рядом с ним на поводке с резиновой костью, перехваченной петелькой для руки, бегу я.
Маленькие победы маленького щенка
Хотя Шандору ещё нет и пяти месяцев, он отлично всё понимает. Он, например, прекрасно знает, что думает его хозяйка, старая, одинокая женщина, о том, где следует ходить в туалет, а где не следует. Она не любит, когда в комнате лужи. Он тоже не любит этого. Потому, сделав лужу в комнате, он тут же повышенно громким лаем извещает хозяйку, что ей пора брать в руки тряпку.
Шандор давно заметил, что хозяйка лужам в комнате предпочитает лужи на газетах в прихожей, за которые не только не ругает, но даже хвалит щенка. Щенок убеждён, что это у хозяйки от её обычной ограниченности и возрастного консерватизма. Во-первых, когда ты играешь или спишь в комнате, и вдруг появляется необходимость сделать лужу, то гораздо удобнее делать её в комнате, чем ещё куда-то тащиться. Во-вторых, лужу в прихожей хозяйка замечает не сразу, и потому прихожая, где иной раз так приятно посидеть за дверью, с не вытертой лужей рядом, свою привлекательность утрачивает. Объяснить всё это хозяйке щенок не может, и потому вынужден терпеть грубую её реакцию, абсурдность и несправедливость её мер воздействия.
С немыслимо грязными выражениями и оскорбительными шлепками свёрнутой в трубку газетой хозяйка загоняет щенка в прихожую и перегораживает дверной проём фанерной дощечкой, которую при желании можно было бы и отодвинуть, и… уронить. И… перескочить через неё тоже можно при желании. Желание есть - но жизненный опыт подсказывает щенку, что за обретённую таким образом свободу придётся платить гораздо большую цену, чем та, которую он платит сейчас за лужу в комнате. Нет, сразу вырываться на волю нельзя! Но можно попытаться растопить ледяное сердце хозяйки печальным поскуливанием, от которого и у самого щенка в груди размягчаются все обиды, нанесённые ему непреклонной женщиной.
Другая бы уже давно раскаялась и смягчилась, а эта – кремень! Вот есть она садится, и аппетит у неё не пропадает! Ест и смотрит телевизор...
Потерявший надежду растопить сердце хозяйки своими печальными песнями, щенок сидит прямо перед фанерной загородкой и, вытянув шею, внимательно наблюдает за всем происходящим в комнате. Оказывается, и это занятие может доставлять некоторое удовольствие! Игрушки щенка лежат не только за фанерной загородкой, но и в комнате. Это обычная хитрость щенка, рассчитанная на то, что каждый раз, когда хозяйка натыкается на игрушку, она вспоминает о томящемся в неволе щенке. Но он уже и сам забыл о своих игрушках. Он смотрит живое кино, поворачивая голову вслед за перемещениями хозяйки и вытягивая шею, если хозяйка отходит в глубь кухни. Он уже не скулит и не просится на волю. Ему интересно. И жизнь его снова наполнена.
Кризис педагогических идей
Когда человек (я!) устаёт, он забывает, что беспрестанно тянется эта канитель с растущими проблемами только в воображении нашем. В действительности же всё в мире непрестанно меняется. А меняющаяся жизнь не только убывает, но и образовывается. Наше недостойное уныние объясняется тем, что мы погружены в ощущение убывания. Но если вспомнить о правиле радости – каждый день начинать сначала, беря из вчерашнего только достойное памяти, то это позволит переключить себя в регистр конструктивного отношения к миру. Вот, собственно, и всё. Для того и пишу.
Есть ещё способ. Чтобы осуществить расчёт с дурным в себе, некоторые люди берут чистый лист бумаги, делят его вертикальной линией пополам, на одной половине записывают всё, что удручает, а на другой – то, что помогает выжить, что держит на плаву. Потом всё дурное отрывают и торжественно сжигают.
Я же в кризисных ситуациях не решаюсь на подобный обряд. Разве всегда нам удаётся всё полезное и вредное, всё доброе и злое в нашей жизни разделить вертикальной линией на белом листе бумаги?
***
Я выгуливала своего малыша и не могла с огорчением не констатировать, что моё место в его сердце по мере взросления щенка неотвратимо сокращается. Он становился одержимым фантастической жаждой впечатлений: зрительных, вкусовых, слуховых, моторных… Мне уже приходится запирать его на ночь в прихожую. Иначе он не даёт мне высыпаться. Он может в любой момент, даже и глубокой ночью проснуться и тут же потребовать от жизни три самые для него главные вещи: еды, любви и свободы выбора. Мой светлый образ кормилицы-поилицы, ассенизатора и водовоза, няньки и мамки тускнеет не по дням, а по часам, и это меня удручает. Мой щенок рвётся от меня на волю, к первому встречному псу, суке, соседу, соседке, знакомым и не знакомым. К кому угодно, только бы не со мной! Мною он сыт по самое горло!
Я то натягиваю поводок, то отпускаю, пытаюсь создать у щенка иллюзию его полной свободы от меня и надеюсь, что эта свобода его встревожит, что он почувствует отсутствие прежней защищённости. Куда там! Он в своей радости освобождения даже благодарности не проявит. Я с лицемерной ласковостью (о, как это унизительно!) пыталась приманивать его лакомствами. Всё напрасно! Сердце его всецело принадлежит свободе. Ей одной! …И кусочку выброшенного кем-то из окна яблока, и раздавленной в траве чьей-то какашке, и вывернувшему из-за угла чужаку – только не мне!
Вся моя педагогика гроша ломанного не стоит в сравнении с хмельной силой ВОЛИ! И я сорвалась. Однажды во мгновение ока я из жалкой, занудной няньки превратилась в судью, тюремщика и палача. Лишь осколком разбитого обидой и отчаянием сознания я будила в себе воспоминание о том, о чём сама же и писала когда-то. Что тирания – удел слабых, умственно ограниченных людей, что террор и репрессии применяются только теми, кто уже проиграл духовно более сильному и достойному противнику. Всё это было мне хорошо известно. Обо всём было уже давно написано в повести моей о Великом Гоше («Осень»). Мне-то тогда ещё казалось, что все мои «проколы» этого рода - в прошлом, и я поумнела, помудрела, духовно закалена… Мне казалось, я уже способна воспитать собаку, не уродуя её и - себя. Я-то думала, что достаточно один раз в жизни понять, что умный воспитатель умеет сделать так, чтобы собака хотела подчиняться его командам, чтобы тут же и стать умным воспитателем. Увы! Ведь нужно же было ещё и выяснить, чего не хватает тебе самой и твоей собаке, чтобы собаке захотелось тебя слушаться. Проблема! -Я забыла всё…!
Я хотела, чтобы щенок делал усилия, подчиняясь мне, а не я, подчиняя его. И так всегда! Мы знаем, что и как нужно делать, но какой-то рычажок в душе повёрнут не в ту сторону, и мы почему-то не можем его повернуть в нужную. Вот я и хочу напомнить себе нерепрессивный способ восстановления веры в себя, ибо всё в этом! И хлыст в наших руках, и ненависть к людям оттого, что мы устали от своих неудач и больше не верим в себя. Отчаяние делает нас гадами.
Этому противопоставим следующий тезис: «Каждый день – новый день»! И не будем бояться «отрубить» от себя этим тезисом всё то хорошее, что было с нами вчера. Если ты веришь в добро, оно не оставит тебя. Мой щенок ужасно плохо вёл себя на прогулке сегодня. Может быть, в следующий раз он будет вести себя лучше. Я тоже постараюсь быть умнее и последовательнее, и справедливее... И добрее. Ведь он – Светлое пятнышко на груди моего Чарли. Ведь он – Щедрый дар Любаши.
(Продолжение)