Этот ученый остался в тени своих звездных родителей. О силе духа и таланте единственного сына Гумилева и Ахматовой рассказывает Павел Тугаринов — востоковед, старший научный сотрудник Государственного музея истории религии.
Мой учитель, профессор Марина Евгеньевна Кравцова, как-то раз разбирая курсовую, насыщенную ссылками на Гумилева, отметила, что у Льва Николаевича довольно много фактических ошибок, а его источниковедческая база по синологии давным-давно безнадежно устарела. «Но при этом, — добавила она, — как же им легко очароваться!»
И в этом, кажется, заключена главная тайна Гумилева: очарование его слова, сила создаваемых им миров оказываются сильнее сухих фактов. Этот дар, возвышающий и губящий, становится центральной темой его стихотворения 1934 года.
Дар слов, неведомый уму,
Мне был обещан от природы.
Он мой. Веленью моему
Покорно все; земля и воды,
И легкий воздух, и огонь
В одно мое сокрыто слово,
Но слово мечется как конь,
Как конь вдоль берега морского,
Когда он, бешеный, скакал,
Влача останки Ипполита,
И помня чудища оскал,
И блеск чешуй, как блеск нефрита,
Сей грозный лик его томит,
И ржанья гул подобен вою,
А я влачусь, как Ипполит,
С окровавленной головою
И вижу — тайна бытия
Смертельна для чела земного,
И слово мчится вдоль нея,
Как конь вдоль берега морского.
Юный поэт, осознающий себя во всех смыслах наследником Ахматовой и Гумилева, заявляет о «даре слов» — силе, подчиняющей себе стихии. Но этот же дар оборачивается проклятием: слово ведет к гибели. Образ этот стал пророческим. Сын расстрелянного отца, «врага народа», Лев Гумилев к 1934 году уже прошел первый арест. Трагедия усугублялась сложными, болезненными отношениями с матерью. Их связь была полна любви, но также и взаимных упреков, глубоких обид. Ахматова, вся погруженная в творчество, оставив как-то раз маленького Леву бабушке, не навещала его потом целых четыре года.
Позже, когда сына арестовали, ее знаменитый «Реквием» стал памятником страданию всех матерей. Однако в реальной жизни Льву Николаевичу от нее досталось куда меньше тепла и поддержки. Ирония еще была и в том, что, несмотря на это отчуждение, расплачиваться за ее опальную славу пришлось именно ему.
Он полушутя говорил: «Первый раз сидел за папу, второй — за маму», имея в виду, что Постановление 1946 года, обрушившееся на Ахматову, предопределило и его арест.
Долгие 14 лет в лагерях стали буквальным воплощением его юношеской метафоры. Он и впрямь был Ипполитом, влачившимся с «окровавленной головою» по нарам ГУЛАГа. В «Крестах», на грани жизни и смерти, его озарила идея, ставшая стержнем всей его философии истории — теория пассионарности. Эта внутренняя энергия, «страсть», толкающая людей на свершения, была той самой силой, что вела и его самого. Важной основой его мировоззрения оставалась и верность православному христианству, лишь укрепившаяся в лагерях.
После освобождения в 1956 году его пассионарная энергия нашла выход в науке. Гумилева критиковали с разных сторон: в советское время — за отход от марксизма, позже — националисты за теорию симбиоза Руси и Степи, а либералы, как это ни странно, за «национализм». Однако сегодня его мысль, отрицающая жесткие границы между природой и культурой, поразительно актуальна.
Она вполне созвучна современным подходам, таким как акторно-сетевая теория выдающегося Бруно Латура. Его судьба и его идеи служат напоминанием: пассионарное стремление к знанию в столкновении с жестокой эпохой рождает трагедию, но лишь она порождает смыслы, способные пережить своих создателей.
Читайте также:
Ахматова и апокалипсис: какую катастрофу предсказала поэтесса?
Он написал это стихотворение перед тем, как его расстреляли. «Слово» Николая Гумилева