Не той уютной тишиной, когда дом ещё спит, а той, в которой каждый звук будто проверяет границы нового мира.
Сейран проснулась раньше будильника и долго лежала, прислушиваясь — к шагам, к дыханию Ферита, к лёгкому шороху за стеной, где Эмир обычно возился со своими машинками.
— Ты не спишь? — прозвучал рядом хрипловатый голос Ферита.
— Кажется, мы вчера пообещали друг другу, что перестанем бегать от правды, — попыталась она улыбнуться.
Он повернулся к ней, изучая её взгляд.
— Ты жалеешь, что поговорила с Пелин одна?
— Жалею, что не сделала этого раньше, — честно ответила Сейран. — Но если быть совсем откровенной… я всё ещё не знаю, что с этим знанием делать.
Ферит потянулся, аккуратно коснувшись её живота.
— Мы начнём с простого, — сказал он. — Больше никаких «потом». Ни между нами, ни с нашими детьми.
Слово «де-ти» прозвучало непривычно во множественном числе, но в нём уже было что‑то устойчивое — как будто мир, который они строят, рассчитан не на одного наследника, а на целую новую историю.
Эмир ворвался в комнату без стука, как всегда. На этот раз — с книгой в руках.
— Папа, мама! — запыхавшись, сообщил он. — Там по телевизору сказали, что у всех людей есть «деды и прадеды», которые делали всякое до них. А у меня кто?
Сейран с Феритом переглянулись. Вот оно, подумала она. Дети всегда приходят к правде первыми — через мультфильмы, уроки и случайные фразы.
— У тебя их целый набор, командир, — попытался улыбнуться Ферит. — Хочешь по списку?
— Нет, — серьёзно ответил Эмир. — Хочу по‑настоящему. Кто из них хороший, а кто плохой?
Сейран почувствовала, как внутри обрывается какая‑то тонкая ниточка. Раньше на такие вопросы было легко ответить сказкой: «Все хорошие, потому что они семья». Теперь после разговоров о Халисе, Казыме и Пелин это утверждение звучало как ложь.
— Мы сегодня начнём с одного, — мягко сказала она. — С того, который… был главным в этом доме до твоего папы.
— С Халиса деда? — уточнил Эмир. — Который «как лев»?
Сейран скосила взгляд на Ферита.
— Это ты ему так говоришь?
— Ну не «как лев», а… «который думал, что он лев», — пробормотал Ферит. — Разница есть.
Они спустились в гостиную втроём. На столе всё ещё лежал сложенный лист с ДНК‑тестом — Ферит накрыл его рукой, прежде чем Эмир успел заинтересоваться.
— А это что? — конечно же, интерес всё равно возник.
— Бумага для взрослых разговоров, — спокойно сказал Ферит. — Для тебя у нас сегодня другая история.
Эмир подтянул стул поближе.
— Я слушаю.
Сейран неожиданно почувствовала, как внутри поднимается лёгкая паника. Говорить о Халисе с ребёнком оказалось сложнее, чем спорить о нём с самим Халисом когда‑то.
— Помнишь, ты спрашивал, почему в этом доме все иногда… кричат друг на друга, даже если любят? — начала она.
— Угу. Я думал, это потому что вы взрослые, — серьёзно кивнул мальчик.
— Отчасти, да, — вмешался Ферит. — Но ещё и потому, что один человек когда‑то решил, что любить — это значит держать всех крепко и не давать им выбирать. Его звали Халис. Он был… очень сильным, но иногда путал силу с правом решать за всех.
— Как в мультике, где король запрещал всем ходить в лес? — уточнил Эмир.
— Примерно так, — кивнула Сейран. — Только наш «король» жил не в замке, а в этом особняке. И иногда он принимал решения, которые делали людей несчастными.
Эмир нахмурился.
— И ты его не любила?
— Я его боялась, — честно ответила она. — Но это не значит, что он всегда был злым. Это значит, что он не умел по‑другому.
Ферит сжал её пальцы под столом.
— А он теперь умеет? — не отставал Эмир. — Он меня не будет заставлять жениться, как тебя?
Ферит подавился воздухом, а Сейран не удержалась и усмехнулась.
— Если я когда‑нибудь начну заставлять тебя жениться, — сказала она, — твой папа имеет полное право напомнить мне, что я обещала тебе выбор.
— А если он забудет? — уточнил ребёнок.
— Тогда ты напомнишь ему сам, — спокойно сказал Ферит. — И я обещаю слушать.
Эмир задумался. Видно было, что для него всё это ещё просто игра в «честных взрослых», но именно с таких игр и вырастает право задавать вопросы.
— А второй дед? — неожиданно спросил он. — Который… с маминой стороны.
Сейран почувствовала, как внутри что‑то сжимается.
— Вот про него, — тихо сказала она, — мы тоже скоро поговорим. Но сначала… мы должны кое‑что сделать. Вместе с папой.
Когда Эмир убежал в свою комнату — «рисовать доброго деда и строгого», как он объявил, — в гостиной снова стало тихо.
— Ты понимаешь, что только что пообещала ребёнку, что у него будет право спросить о Казыме? — устало спросил Ферит.
— Понимаю, — кивнула Сейран. — И понимаю, что если мы сами не зададим эти вопросы, за нас это сделает кто‑то вроде Пелин, врачи из клиники или… он сам.
Ферит перевёл взгляд на сложенный лист.
— Ты хочешь поехать к нему сегодня?
— Я хочу поехать к нему не как жена, которую он продал, и не как девочка, которая его боялась, — ответила она. — А как мать своего ребёнка. И дочь, которая имеет право знать, кто он такой на самом деле.
Ферит долго молчал. Потом кивнул.
— Тогда мы поедем вдвоём, — сказал он. — Без Эмира. Без лишних свидетелей.
Он поднялся.
— Я позвоню в клинику, предупрежу, что мы приедем. И… — он на секунду замялся. — И попрошу, чтобы Пелин сегодня осталась здесь.
— Здесь? — удивилась Сейран.
— Да, — кивнул он. — Ей сейчас тоже некуда идти. А этот дом, нравится нам это или нет, стал местом, где сходятся все наши незакрытые истории. Пусть хотя бы сегодня никто не разбежится по разным углам.
Пелин обнаружилась на кухне — сидящей за столом с чашкой чая и пустым взглядом в окно. Латиф что‑то стряпал у плиты, старательно делая вид, что не подслушивает.
— Ты рано встала, — заметил Ферит.
— Я и не ложилась толком, — пожала плечами Пелин. — Когда в жизни всё рушится, режим сна — последнее, что получается контролировать.
Сейран присела рядом.
— Мы едем в клинику, — прямо сказала она. — К Казыму.
В глазах Пелин мелькнуло что‑то похожее на уважение.
— Вместе?
— Вместе, — кивнул Ферит. — Эмир останется здесь. Мне нужна будет твоя помощь.
— В качестве кого? — горько усмехнулась она. — Няньки? Сторожа?
— В качестве человека, который знает, как это — жить с чужими решениями о твоей голове, — спокойно ответила Сейран. — Если вдруг Эмир начнёт задавать вопросы… про деда, про прошлое… не ври ему. Но и не рассказывай больше, чем должен слышать ребёнок.
Пелин задумчиво посмотрела на неё.
— Ты доверяешь мне с твоим сыном? После всего?
— Я доверяю тебе с правдой, — тихо сказала Сейран. — Ты, по крайней мере, знаешь, сколько она стоит, когда её прячут.
Латиф, не выдержав, шумно поставил миску на стол.
— Я буду рядом, ханым, — заявил он. — Если мАленький бей что‑то спросит, я тоже отвечу. По‑честному.
— По‑честному — это уже революция для этого дома, — вздохнул Ферит. — Постарайтесь не устроить здесь гражданскую войну до нашего возвращения.
Клиника встретила их всё тем же запахом антисептика и чужих историй. На этот раз Сейран не пряталась за спиной Ферита: она шла рядом, держа его за руку, но ступая уверенно.
— Готова? — спросил он перед дверью палаты.
— Нет, — честно ответила она. — Но это, кажется, и есть честный ответ.
Внутри палаты Казым выглядел ещё старше, чем его описывал Ферит. На этот раз он не спал — сидел, уставившись в окно, где лениво колыхались ветки дерева.
— Не ожидал, что ты приведёшь её, — хрипло сказал он, не оборачиваясь. — Думал, ты сам захочешь сыграть героя и защитника, не подпуская её ко мне.
— Я устал играть героя в чужом сценарии, — спокойно ответил Ферит. — Она сама решила прийти.
Казым медленно повернул голову. Их взгляды встретились.
— Значит, ты всё‑таки стала смелее, — произнёс он. — Надеюсь, это не Ферит научил тебя дерзить.
— Это меня жизнь научила не молчать, когда мне лгут, — спокойно ответила Сейран. — И ты один из тех, кто к этому приложил руку.
Он прищурился.
— Пришла упрекать? Поздно. Я и так расплачиваюсь.
— Я пришла не за этим, — она сделала шаг вперёд. — Я пришла, чтобы ты услышал: у меня будет ребёнок. И я не позволю, чтобы с ним сделали то, что ты сделал со мной.
Казым на секунду потерял хватку.
— Ты думаешь, я тогда хотел…
— Мне всё равно, что ты хотел, — перебила она. — Важно, что ты сделал.
Она перевела дыхание, стараясь говорить ровно.
— Ты продал мою жизнь за свои долги. Ты позволил другим мужчинам решать, с кем я буду жить, кого любить, кого бояться. Я выросла в мире, где мой голос ничего не значил.
Она положила ладонь себе на живот.
— У моего ребёнка будет другой мир. И если для этого мне придётся вытащить на свет все твои сделки с Халисом, все твои тайные разговоры, все твои признания врачам… я это сделаю. Не ради тебя. Ради него.
В палате повисла тишина. Ферит стоял чуть в стороне, не вмешиваясь: это был её бой.
Казым усмехнулся, но в усмешке было больше усталости, чем злости.
— Значит, ты пришла за правдой, да?
— Я пришла забрать у тебя право распоряжаться ею, — твёрдо сказала она. — Отныне всё, что касается моей жизни и моего ребёнка, решаем мы сами. А не ты, не Халис, не кто‑то ещё.
Когда они вышли из палаты, воздух в коридоре показался удивительно свежим.
— Ты была… — Ферит искал слово.
— Живой, — подсказала она. — Впервые за долгое время, когда говорила с ним.
Она остановилась.
— Но это не конец, Ферит. Это только начало. Если он действительно скажет всё, что знает, — это ударит по Корханам. По твоей семье. По твоему бизнесу. По всему, что вы строили.
— Значит, будем строить заново, — спокойно ответил он. — На этот раз — не на чужих грехах, а на своих решениях.
Он обнял её за плечи.
— И, если честно, я впервые не боюсь этого. Потому что впервые мы заодно.
Сейран кивнула. Впереди их ждали новые разговоры — с врачами, с юристами, возможно, с людьми из прошлого Халиса.
Но где‑то дома, в особняке, маленький Эмир в этот момент, возможно, рисовал двух дедов — одного строгого, другого почти невидимого — и женщину с короткими волосами, которая впервые в жизни пыталась говорить правду не только себе, но и чужому ребёнку.
И именно с этих несовершенных, но честных попыток начинался мир, в котором их дети наконец‑то имели шанс жить не под чужими решениями, а рядом с ними.
