Лист с результатами теста лежал на столе, как маленький, почти невесомый предмет, который почему‑то перевешивал всё, что они пережили за последние годы.
Ферит уже в третий раз брал его в руки и снова клал на место — будто от этого текст мог измениться.
— Ты будешь так смотреть на этот лист до утра? — тихо спросила Сейран, стоя у окна. Её силуэт в отражении казался тоньше, чем был на самом деле: беременность пока только намечалась, но уже меняла её движения, жесты, даже паузы между словами.
— Я… не могу просто спрятать его в ящик, — честно ответил он. — Слишком многое строилось на том, что здесь опровергнуто.
— Многое — да, — согласилась она. — Но не всё.
Он поднял на неё взгляд.
— Ты думаешь, это облегчает ей боль? — спросил он. — Что ребёнок был не от меня?
Сейран молчала дольше обычного.
— Мне кажется, её боль не про отца ребёнка, — наконец сказала она. — А про то, что ребёнка нет.
Эти слова повисли между ними тяжёлой правдой. О том, чего невозможно исправить.
Уже ближе к полуночи, когда дом окончательно стих, в коридоре тихо скрипнула дверь. Сейран, которая так и не смогла уснуть, вышла из комнаты — и увидела Пелин.
Та сидела на стуле у окна напротив гостевой, куда её временно определили. В руках — кружка, давно уже остывшая.
— Опять кофе? — спросила Сейран, прислонившись к стене.
— На этот раз — просто тёплая вода, — устало усмехнулась Пелин. — Врач запрещает кофе после восьми. Говорит, нервная система и так на пределе.
Сейран медленно подошла ближе.
— Ты не спишь из‑за этого? — она кивнула в сторону гостиной, где на столе лежали результаты теста.
— Из‑за этого я не спала много лет, — ответила Пелин. — Сегодня я просто впервые увидела, что именно заставляло меня просыпаться по ночам.
Они замолчали. Коридор казался слишком длинным, чтобы в нём говорить о таком.
— Если хочешь, я уйду в комнату, — сказала Сейран. — Тебе, наверное, неприятно, что я… здесь. В этом доме. С ним. С ребёнком.
— Странно, — тихо произнесла Пелин. — Раньше я бы так и подумала. А теперь… теперь мне неприятно, что я столько лет думала только об этом.
Сейран села напротив. Между ними был маленький столик с вмятиной на краю — Эмир когда‑то уронил на него деревянную машинку.
— Когда ты впервые… почувствовала, что беременна? — неожиданно спросила Сейран.
Пелин удивлённо подняла брови.
— Ты правда хочешь об этом слышать?
— Я сейчас живу в мире, где беременность — это радость и страх одновременно, — спокойно ответила Сейран. — Мне кажется честным хотя бы раз спросить: что было у тебя.
Пелин опустила взгляд в кружку.
— Это было не похоже на радость, — медленно начала она. — Скорее… на шанс. Я тогда была уверена, что это единственный способ вернуть всё, как раньше. Вернуть его. Ферита.
— Ты не думала о ребёнке как… о себе?
— Нет, — честно сказала Пелин. — Я думала о себе при нём. Если бы он был твоим, — она посмотрела на неё, — ты бы, наверное, почувствовала по‑другому.
Сейран промолчала. Она и правда не могла представить себя в том месте — слишком многое в её жизни держалось на идее, что ребёнок — это не инструмент, а жизнь.
— А потом… — продолжила Пелин, — начались угрозы, манипуляции, разговоры за моей спиной. Я всё время слышала: «Ты должна быть осторожнее, ты должна слушаться, ты должна…» Никто не сказал: «Ты можешь чувствовать себя плохо, можешь бояться, можешь злиться». Я была не матерью, а… носителем чужих планов.
Её голос дрогнул.
— Когда я потеряла ребёнка, — сказала она, — никто не спросил, что я чувствую. Спрашивали другое: «Ты понимаешь, что теперь тебе нечем его удержать?»
Эти слова прозвучали так тихо, что Сейран невольно взялась рукой за край стула.
— «Его» — это Ферита, — догадалась она.
— Да, — кивнула Пелин. — Ребёнок был не «мой». Он был «средством». Я не позволяла себе думать иначе. Потому что если бы призналась себе, что люблю его как отдельного человека… я бы не выдержала.
Сейран осторожно положила ладонь себе на живот.
— Сейчас ты можешь себе это признать? — спросила она.
— Сейчас — да, — в глазах Пелин блеснуло что‑то похожее на слёзы, но она не дала им упасть. — Сейчас я понимаю, что я потеряла ребёнка, а не шанс удержать мужчину. И именно это делает боль невыносимой.
Сейран какое‑то время молчала, прислушиваясь к собственному дыханию.
— Кто‑нибудь был с тобой тогда? — спросила она. — Когда всё случилось.
— В коридоре были врачи, — усмехнулась Пелин. — В палате — никого. В моей голове — тоже пусто.
Она чуть сильнее сжала кружку.
— Сертер… был где‑то между делами. Он приходил, уходил, звонил кому‑то. Для него всё происходило слишком быстро. Для меня — слишком медленно.
Она выдохнула.
— А Корханы… были заняты своим. У каждого была своя война. У Халиса — с возрастом и властью. У Орхана — с самим собой. У тебя — с Феритом и своей свободой. Моя война никого не интересовала. На меня смотрели как на последствия чужих решений.
Сейран почувствовала, как внутри поднимается странная, неуютная жалость. Она никогда не думала о Пелин так — без ярлыков, без «любовница», «угроза», «проблема».
— Почему ты согласилась прийти сюда сегодня? — спросила она. — Ты ведь могла просто отправить этот лист по почте. Или вообще сжечь и забыть.
— Потому что я не хочу, чтобы твой ребёнок вырос в доме, где о правде узнают случайно из чужих рук, — тихо сказала Пелин. — Как это получилось у меня. Сегодня я узнала, что мой ребёнок был не от Ферита. Завтра кто‑то может решить, что твоему ребёнку тоже не обязательно знать всё о своём деде или о том, какой ценой вы тут оказались.
Она подняла на неё взгляд:
— Если кто‑то однажды попытается решать, что твоему ребёнку знать, а что нет, — ты хочешь, чтобы он повторил мою историю?
Сейран крепче прижала ладонь к животу, будто защищая не только от внешнего, но и от прошлого.
— Нет, — твёрдо сказала она. — Не хочу.
Пауза затянулась. Где‑то далеко тикали часы, из кухни доносился слабый запах заваренного с вечера чая.
— Ты боишься за своего ребёнка? — спросила Пелин.
— Очень, — честно ответила Сейран. — Но раньше я боялась за него так же, как за себя: что со мной что‑то сделают, что меня лишат выбора, свободы. А теперь… я боюсь, что однажды он будет смотреть на нас так же, как ты смотришь на тех, кто был рядом с тобой.
— С обвинением? — уточнила Пелин.
— С пустотой, — ответила Сейран. — С ощущением, что его жизнь решалась без него.
Пелин задумчиво посмотрела на неё.
— Мы с тобой слишком разные, чтобы быть подругами, — сказала она. — Но у нас есть одна общая точка: нас обеих сделали частью игры, когда мы ещё не понимали всех правил. Ты хочешь, чтобы твой ребёнок стал очередной фишкой на этом поле?
— Нет, — повторила Сейран. — И именно поэтому я так боюсь идти за правдой до конца. Потому что любая новая война… это риск для него. Для нас.
— А молчание — риск того, что всё повторится, — тихо добавила Пелин. — Ты стоишь сейчас там, где я стояла много лет назад. Только у тебя ещё есть выбор. У меня его уже нет.
Сейран поднялась. Сделала несколько шагов по коридору — туда, обратно. Потом остановилась.
— Если бы твой ребёнок выжил, — спросила она неожиданно, — ты бы сейчас сидела здесь?
Пелин задумалась надолго.
— Если бы мой ребёнок выжил и был со мной, — медленно сказала она, — я бы не позволила себе так разрушаться ради чьей‑то любви. Потому что тогда у меня была бы другая точка опоры. Не мужчина. Не семья Корханов. А он.
Она тихо усмехнулась.
— Забавно. Чтобы понять это, мне сначала пришлось потерять его окончательно.
Сейран подошла ближе и, на удивление самой себе, опустилась рядом, на соседний стул.
— Я не знаю, что будет дальше с Казымом, с прошлым, с Халисом, — сказала она. — Но одну вещь я знаю точно: мой ребёнок не вырастет в доме, где правду прячут за спинами женщин. Ни моей, ни твоей, ни чьей‑то ещё.
— Ты готова ради этого начать войну? — спросила Пелин.
— Я готова ради этого перестать прятаться, — ответила Сейран. — Это не всегда одно и то же.
Когда Сейран вернулась в спальню, Ферит всё ещё сидел, опершись локтями о колени.
— Ты говорил с ней? — спросил он.
— На этот раз — я, — поправила Сейран. — Без тебя.
Он приподнялся.
— И что?
— И то, что её ребёнка больше нет, — сказала она спокойно. — Но это не значит, что его история закончилась. Она продолжается в том, как мы будем жить дальше.
Она посмотрела на него внимательно:
— Мы не можем вернуть ей ребёнка. Но мы можем сделать так, чтобы наш не повторил судьбу тех, кто рос в чужих решениях. Поэтому…
Она подошла ближе и сжала его руку.
— Мы больше не будем откладывать разговоры «на потом». Ни о Казыме. Ни о Халисе. Ни друг о друге.
Ферит медленно кивнул. Лист с результатами теста лежал рядом, и теперь, в свете ночника, он казался уже не приговором, а ключом.
Ключом к тому, чтобы, наконец, закрыть одну дверь — и решиться открыть другую.
