Здравствуйте. Меня зовут Алина. Я не знаю, с чего начать. Моя история — это не история. Это взрыв, после которого ты собираешь осколки зеркала, а в них отражаются совсем другие люди. И ты больше не узнаешь ни их, ни себя.
Все началось с обычной беременности. Желанной, выстраданной. Мы с Леонидом, моим мужем, ждали девочку. Мы уже выбрали имя — София. Купили крошечное розовое боди. Леонид прикладывал ухо к животу и говорил: «Она бунтарка, как ты». Я была на седьмом небе. На тридцать второй неделе у меня резко поднялось давление. Помутнело в глазах. Последнее, что я помню, — это его испуганное лицо, склонившееся надо мной в машине скорой, и его рука, сжимающая мою. Я хотела сказать: «Все будет хорошо». Но не успела.
Тьма. Не сон, не забытье. Ничего. Абсолютная, беспробудная пустота. Как будто меня не существовало. Я пробыла в этой пустоте девять месяцев. Девять месяцев календарного года. Для мира — я в коме. Для меня — не было ни времени, ни мысли, ни чувств.
Просыпалась я медленно, через боль, через свист аппаратов, через белый потолок реанимации. Первым пришел слух: писк мониторов. Потом зрение: размытый силуэт медсестры. Потом — дикая, всепоглощающая физическая слабость. Я не могла пошевелить рукой. Но инстинкт уже кричал во мне, разрывал изнутри. Живот. Мой живот был плоским.
Я попыталась что-то сказать, но из горла вырвался только хрип. Медсестра заметила мои попытки. Ее глаза стали невероятно печальными. «Вы родили, Алина, — тихо сказала она. — Девочка. На тридцать третьей неделе. Вам делали экстренное кесарево».
Где она? Я мысленно кричала. Где моя девочка?
«Ребенок… — медсестра отвела взгляд. — Ребенок здоров. Его выписали из отделения недоношенных 6 месяц назад».
Шесть месяцев! Значит, моей дочери уже почти девять месяцев! Почему ее нет здесь? Почему Леонид не принес ее? Где фотографии? Где… паника начала душить меня. Я металась глазами, ища кнопку вызова. В палату вошел Леонид. Он похудел, осунулся, состарился на десять лет. Увидев мои открытые глаза, он замер на пороге, и по его лицу потекли слезы. Он бросился ко мне, стал целовать мои руки, лицо, повторяя: «Ты вернулась, ты вернулась, я так боялся…»
Я собрала все силы и прошептала: «София… Где…»
И тут его лицо изменилось. Слезы не исчезли, но в глазах появилась каменная, непробиваемая стена. Та, за которую я не могла заглянуть все семь лет нашего брака. Он взял мою руку и сказал четко, разделяя каждое слово, как гвозди:
«Алина, слушай меня внимательно. Ты была при смерти. Врачи давали 5%. Ребенок родился недоношенным, ему нужен был особый уход. Я… я не справился. У меня не было сил быть между реанимацией для тебя и палатой для нее. Я… я отдал ее. На временное попечение. Пока ты не поправишься».
Временное попечение. Эти слова стали моим спасательным кругом. Я вцепилась в них. Значит, она в детском доме? В приюте? Мы заберем! Сейчас же заберем! Я пыталась объяснить это ему глазами. Он кивал: «Конечно, конечно, как только ты встанешь на ноги».
Но встать на ноги оказалось адом. Месяцы реабилитации. Я училась ходить заново. Каждый шаг был через боль, но я думала: «Это шаг к Софии». Леонид был со мной. Заботлив, внимателен. Но на любые мои просьбы показать хоть фотографию, съездить в тот приют, он отвечал отговорками: «Не беспокой систему», «Она в надежных руках», «Сначала окрепни сама». А в его глазах все росла та самая стена.
Тайком, дрожащими руками, уже дома, я полезла в его старый ноутбук, пароль от которого знала. И нашла папку. «Документы_Соня». Внутри был не фотошоп младенца, а скан. Скан договора. Длинного, официального. С печатями. И слово, которое выжгло мне душу: «Безвозмездная опека с последующим усыновлением».
Адресат был не государственное учреждение. А частные лица. Супруги Ковальчук. И подпись моего мужа. Рядом — пометка: «Согласие матери не требуется ввиду ее недееспособности на момент подписания».
Мир рухнул окончательно. Он не отдал ее «временно». Он подарил. Подарил мою дочь, нашу дочь, чужим людям! Пока я боролась между жизнью и смертью, он подписал бумаги, которые отрезали меня от нее навсегда.
Я ворвалась к нему с распечаткой. Кричала, тряслась, требовала объяснений. И стена в его глазах рухнула, открывая пропасть страха и… облегчения.
«Я не мог, Алина! — крикнул он в ответ. — Понимаешь? Я смотрел на эту крошку в кувезе, на тебя под аппаратами, и я сходил с ума! Врачи говорили, что если ты выживешь, то можешь остаться инвалидом. Я представлял, как тяну на себе двух беспомощных существ! У меня не было денег на лучших врачей для тебя и нянь для нее! Эти люди… Ковальчуки. Они богатые, бездетные. Они дали денег. На твою операцию. На реабилитацию. На все! Они спасли тебя! Они дали ей шанс на прекрасную жизнь! А какой шанс дала бы ты, прикованная к постели? Я сделал выбор! Я спас тебя!»
Его «спас» ударил меня по лицу. Он продал нашего ребенка. Продал, чтобы купить мне жизнь. Без моего согласия. Он решил, что я — инвалид, бремя, а она — товар. И возвел это в ранг подвига.
Сейчас я подаю в суд. Я ищу адвокатов, которые берутся за дела, кажущиеся безнадежными. Я уже нашла этих Ковальчуков. Они молодые, успешные. Они уже называют мою Софию Аришкой. Они плакали, когда я пришла к ним. Говорили: «Мы ее уже любим. У нас есть решение. Уйдите».
Мой муж, теперь уже бывший, говорит, что я неблагодарная сумасшедшая. Что я разрушаю жизни всех, включая дочь. Что ей лучше в благополучной семье, чем с матерью-инвалидом, которая судится.
Но я не инвалид. Я — мать. Я проснулась от крика, которого не слышала. Крика моего ребенка. И этот крик теперь живет во мне. Он не умолкнет. Никогда.
Я не знаю, чем закончится эта война. Но я знаю одно: пока я жива, я буду идти к своей дочери. Через суды, через ненависть бывшего мужа, через слезы приемных родителей. Она была вырвана из моего тела, пока я спала. Но ее место — в моих руках. И я их не опущу.
Спасибо, что выслушали.