История, от которой кровь стынет в жилах и мир переворачивается с ног на голову. Сижу сейчас у окна, смотрю на спящих детей и понимаю: я прошла через ад. Но не тот, о котором вы подумали. Мой ад — это не больничные коридоры, не бесконечные уколы и не слова врачей. Мой ад — это тихий, ежедневный выбор между двумя самыми дорогими существами на свете. И сегодня я готова рассказать всю правду.
Всё началось с тишины. Не с крика, не с диагноза, а с тишины, которая опустилась на наш дом, когда младшему, Антошке, было всего три месяца. Он перестал улыбаться. Просто смотрел в одну точку, вяло брал грудь. А потом — анализы, гематолог, страшное слово «апластическая анемия». Костный мозг не работает. Шансы... Шансы были, но нужен был донор.
«Родственные шансы выше», — сказал врач. У Антошки был старший брат. Семён. Наш солнечный, озорной пятилетка, который уже тогда, ничего не понимая, гладил братика по голове и шептал: «Не болей».
Тестирование. Совпадение. Идеальное. Врачи говорили: «Вам повезло». А я смотрела на Сёму, на его доверчивые глаза, и внутри всё сжималось в ледяной ком. Ему предстояла пункция под общим наркозом. У него, здорового, живого, полного энергии мальчика, должны были забрать часть его самого, чтобы вживить другому. Моему другому сыну.
«Мама, а мне будет больно?»
Помню этот вопрос. Помню, как голос дрогнул, а я, стиснув зубы, улыбнулась: «Немножко, солнышко. Но потом ты спасёшь братика. Ты будешь героем». Он так гордо расправил плечики! А у меня сердце разрывалось на части. Кого я отправляю на процедуру? Ребёнка. Своего ребёнка. Я — мать, которая по идее должна защищать его от любой боли, а сама веду его под иглу.
И тут началось самое страшное. Не со стороны врачей — они были профессионалами. Со стороны близких. Моя свекровь, узнав о решении, устроила истерику: «Ты калечишь здорового ребёнка ради безнадёжного! Ты монстр!» Подруга, глядя на меня исподлобья: «А если с Сёмой что-то пойдёт не так? Ты себе это простишь?» Муж метался. Он молчал, курил на балконе, но в его взгляде я читала тот же немой вопрос: «А правильно ли мы делаем?»
Я стала сомневаться. Каждую ночь. Я лежала между двумя кроватками: с одной стороны бледный, почти прозрачный Антон, с другой — румяный, тёплый во сне Сёма. И меня раздирало. Это было хуже любой физической боли. Я ненавидела себя за эти мысли, но они были: «А что, если... Что если одного потерять, пытаясь спасти другого?»
День икс.
Два операционных зала. В один увозят Сёмку. Он машет мне ручкой, доверчивый. В другом — Антон. Я стою посередине пустого холодного коридора. Кажется, я перестала дышать. Время остановилось. Во мне боролись две матери: мать Семёна и мать Антона. И они кричали друг на друга.
«Ты подвергаешь здорового ребёнка риску!»
«Но без этого второй умрёт!»
«А если умрут оба?»
«А если выживут оба?»
Когда всё закончилось и врачи сказали «Всё прошло хорошо», я не почувствовала облегчения. Я опустошилась. Сёма отходил от наркоза, плакал, его тошнило. Антон лежал под капельницами. И я, переходя от одного к другому, ловила на себе осуждающие взгляды медсестёр. Одна сказала другой, думая, что я не слышу: «Бедный старший, стал донором поневоле».
Это слово — «донор» — стало для меня ножом. Оно превращало моего солнечного Сёму не в героя, не в брата, а в материал. В средство спасения. Я сломалась. В ту ночь, когда муж приехал меня сменить, я вышла из больницы, села на лавочку и просто кричала. Беззвучно. Навзрыд. Потому что объяснить эту боль было невозможно.
А потом... потом началось чудо. Костный мозг Семёна прижился. Антон стал розоветь, оживать. Впервые за месяцы он улыбнулся. Настоящей, осознанной улыбкой. И в тот же день Сёма, всё ещё слабый, подошёл к его кроватке, осторожно тронул руку и сказал: «Ну вот, братик. Я с тобой. Мы теперь навсегда вместе».
И в этой фразе была вся правда. Не та, которую видят со стороны: «мать использовала одного ребёнка для другого». А настоящая. Они — часть друг друга. Буквально.
Сейчас им семь и двенадцать. Антон — живой, здоровый, бегает, хулиганит. Сёма — его самый верный защитник и друг. Они неразлучны. Мы говорили с ними об этом, когда они подросли. Сёма пожал плечами: «Мама, это же брат. Конечно, я ему помог. А что, бывает иначе?»
Для него это было просто. Любовь. Для меня — самая сложная дилемма в жизни.
Меня до сих пор иногда называют «матерью-донором» за глаза. Шепчутся. Но я научилась смотреть им прямо в глаза. Я не отдала одного ребёнка ради другого. Я дала им шанс быть братьями. Не только по крови в генетическом смысле, но по самой настоящей, живой, текущей в их жилах крови.
Я прошла через ад сомнений и вышла из него, ведя за руки двух сыновей. И если этот ад повторится — не дай Бог, конечно — я знаю, что сделаю тот же выбор. Потому что иногда быть матерью — это не выбирать между детьми. Это верить, что любовь одного сможет стать лекарством для другого. И оказаться правой.
А вы бы решились?