Всем утра доброго, дня отменного, вечера уютного, ночи покойной, ave, salute или как вам угодно!
Я же обещал, уважаемый читатель, под занавес Жакобовых записок "хорошее"? Спешу исполнить - с удовольствием. Вот, стало быть, к чему шел наш удивительный хронограф на протяжении долгих пяти десятков лет, сменив едва ли не добрую дюжину (это только так кажется - из-за объема романа, на самом деле - всего-то пятерых, Ирина - шестая) хозяев и имея возможность наблюдать за жизнью многих десятков человеков и самой Империи... Да, верно, к этому - просто к Счастию! Всё так просто... И на всякий случай спешу предуведомить: нынче мы расстаемся с Жакобом, но не вполне. В июне нас ожидает ещё одна глава "Дневников", в которой... Впрочем, не станем спешить!
Предыдущие главы "ДНЕВНИКОВЪ ЖАКОБА" можно прочитать, воспользовавшись нарочно для того созданным КАТАЛОГОМ АВТОРСКОЙ ПРОЗЫ "РУССКАГО РЕЗОНЕРА"
- … Ну, что же ты, касатушка? Ведь нельзя этак-то… Меня, старика, до полусмерти напугала – а ну, как вовсе померла бы, чтоб я тогда без тебя делать-то стал бы?
Открыв глаза, Ирина увидела склонившееся над собою испуганное лицо Егора Даниловича – у него тряслись руки, да и слова произносил какие-то не его, никогда прежде он не говорил с нею так жалко, будто с маленькой. Машинально она отметила, как он постарел – вон, и шапка волос, всегда неопределенного пегого цвета, вся уж седая…
Рядом сидел, умильно улыбаясь, давний знакомец их – Гавриличев, и с довольным видом прихлебывал что-то из дымящейся чашки.
- Ну, вот и славно, вот и хорошо, - все приговаривал он, не останавливаясь, словно пытаясь убедить Ирину, что, и правда, все не так уж и плохо.
- Доктора вчера схоронили, - торопясь, словно пребывая в опасении, что не успеет, скороговоркой доложил Егор Данилович, тревожно всматриваясь в нее. – Ай, какие славные были похороны! Весь город собрался, по подписке памятник ему поставят, вот и мы с Артемием Михайловичем по пять рублей дали… Правда, Артемий Михайлович?
- Точно так-с, не извольте беспокоиться, голубушка Ирина Дмитриевна! – ласковым вьюном, разве что пушистым хвостом не виляя, подскочил со стула Гавриличев. – Очень, очень хорошие вышли похороны! Сам городничий с речью выступал, затем-с – предводитель дворянства. Мы, сказал, хороним сегодня не доктора Штромберга, а истинного сына Отечества, до конца долг свой перед гражданами выполнившего и смерти не убоявшегося… Дамы многие плакали, да-с… И лицо у него на отпевании было хорошее – задумчивое такое, будто фантазировал себе перед смертью что-то!
«Теперь уж все равно!» - подумала Ирина, представив себе Георгия Августовича, с задумчивым хорошим лицом лежавшего в гробу. – «Самое скверное, что он так и умер, не услышав, что я сказала бы ему, если б успела… Наверное, ему было бы приятно, если б я сказала ему, что… что была неправа тогда, а прав был он!»
«Не гоните счастье Ваше, как повстречаетесь с ним, от себя словно худую собаку…» - вспомнились ей его последние строчки, которые он написал, должно быть, уже плохо слушавшейся его рукою, думая о ней. А она прогнала, пестуя в себе колючую розу собственного несчастья, поливая ее каждодневно водою из родника гордыни – а ведь могла бы, могла бы составить счастье и ему, и себе! Да ежели б она смогла осчастливить хотя бы одного его, да чтобы он просто мог жить дальше – это ли не достойный венец ее существования?!
- Ну-ну, душенька, поплачь, поплачь – оно и легче станет! – неумело утешал ее Егор Данилович. – Что толку в себе-то всё носить? Этак, матушка, никаких душевных сил не хватит, сердчишко-то себе по молодости надорвешь – а дальше как жить? А жить – надо, непременно надо!
- Обязательно надо-с, голубушка Ирина Дмитриевна! – подхватил умильный Гавриличев, доброй птицей высовываясь из-за его спины. – Это уж так заведено-с: нам, старикам, на покой, вам, молодым, дальше жить, да про нас помнить-с… Закон жизни такой, да-с…
«Они правы, эти милые, трогательные старики!» - подумала Ирина, так и не заплакав. – «Надо жить дальше, пока – хотя бы для Егора Даниловича… И в самом деле – как же он один, без меня сможет? Одним глазом, вон, уже и не видит вовсе… А дальше – дальше как-нибудь! Что-то же решится, что-то хорошее обязательно произойдет! Выйду за какого-нибудь здешнего помещика или офицера, рожу ему двух или трех детей, буду хлопотать по хозяйству – может быть, это и будет то маленькое, но все же счастье, о котором писал доктор? Любовь, верно, бывает в жизни только раз – так есть ли смысл, потеряв ее, хоронить себя? Наверное, Иван бы не одобрил меня… да, точно – не одобрил бы!»
- Со мною все будет хорошо! – наконец, сказала она, как могла спокойнее, видя просветлевшее лицо Егора Даниловича. – Теперь – и всегда!..
…А зимою, когда снег покрыл все вокруг, возле дома нежданно-негаданно вдруг сани остановились. Ирина выглянула в окошко – и обомлела!
- Здравствуйте, Ирина Дмитриевна! – Серж Аргамаков собственной персоной – в шубе, штатском платье, усы, брови и ресницы в инее, улыбается, а все ж почувствовала – волнуется. – Письмо вам от Василия доставил. Примете ли?
А за ужином поведал, что в отставку подал, что Василий служит, и даже на хорошем счету у начальства числится.
- Что ж так – в отставку-то? – испытующе поглядел на него сквозь косматые брови Егор Данилович. – Вроде – молоды еще, служить бы и дальше!
Аргамаков помолчал, помялся, да и выпалил:
- Не могу служить как раньше Отечеству, лучших сынов своих на эшафот да на каторгу отправившему! А плохо служить – не обучен. Вот, заехал к вам из деревни своей, хозяйствовать стану, да и родители уже немолоды, хочу старость им скрасить. Отец мой осерчал поначалу, да потом все понял – не судья я тебе, сказал!
Ржеедов ничего не ответил, только хмыкнул неопределенно, да полную чарку гостю налил и выпил, не чокаясь, будто в память чью-то.
- И еще, Егор Данилович…, - бледнея и волнуясь, произнес Серж, то на хозяина, то на Ирину посматривая. – Уж и не знаю, каков ваш ответ будет, да только, раз решился, так тому и бывать… Много лет симпатию к Ирине Дмитриевне испытывая, говорить о том не решался, да и молод, зелен тогда был. А сейчас вот скажу: как уехала она, так и понял я, что жизнь без нее отныне не в радость, люблю я ее всей душой, и все готов сделать, чтобы, если не сердце, так хотя бы руку свою она согласилась мне отдать, а я уж для счастия ее расстараюсь, сил не пожалею…
Ирина никак не ожидала такого поворота, вскрикнула сдавленно и выбежала из-за стола. В комнате своей, на иконку глядя, сидела неподвижно и всё-всё припоминала: и Шульжицкого, и как – и правда! – давно ходил к ней Аргамаков, ничем не давая о чувствах своих к ней знать, и что первый вместе с братом, когда она в жару лежала, проведать пришел, и, когда она с Иваном уже познакомилась, как внимательно, верно, страдая, на них обоих смотрел… И доктор Штромберг со своими последними словами – он явно хотел бы этого, ведь, наверняка, именно такой вот случай и имел он в виду, говоря «Не гоните счастье Ваше, как повстречаетесь с ним…» Последние пять лет пронеслись в памяти ее яркой вспышкой за какой-то десяток минут, а после Ирина вытерла платочком глаза, шаль на плечи накинула и вышла в гостиную:
- Папенька, прошу вас – благословите! Отныне только ему могу довериться - и сердцем, и душою, а что до руки – так то пустяк, недорогого она без сердца стоит! Отдаю ее так просто – впридачу к обещанию быть Сергею верной женою и доброй матерью детям нашим!
- Так тому и быть, - дрогнув голосом, произнес Егор Данилович, снимая со стены иконку и крестя упавших на колени Ирину и Сержа, не веря еще своему и ее счастью…
Обвенчавшись, стали они жить в Романовке, ранее принадлежавшей покойному Андриевскому, – по соседству с Ржеедовым. Серж показал себя хозяином дельным, прежнего управляющего выгнал, сам за все взялся, о каждой мелочи, о крепостных людях с утра до ночи заботясь. Уже через год появилась на свет прелестная дочурка – назвали Надин, Надежда, стало быть, а затем как горох из мешка посыпались: Иван – в честь покойного Игнатьева, Матвей – по имени крестного – генерала Кашина, нарочно зимой по сугробам в белгородскую глухомань приехавшего, Настасья, Егор – в честь приемного отца… Я, разумеется, все это время жил с ними, всему был свидетелем, чему, признаться, чрезвычайно рад, ибо, заново все прожитые в России годы переосмыслив, понял многое: и то, что единственное, для чего род человеческий на земле существует, есть любовь, ибо, только в любви пребывая, люди о вражде и о помыслах дурных забывают, преумножают культурные достижения и сами от того величественнее становятся!.. и то, что историю человеческую не титаны какие-то делают, не Павлы, и не Александры, не Патроклы с Неронами какие-нибудь, а простые, смертные люди, на участь свою никогда не ропщущие, а дни свои проводящие в трудах и поисках хоть крупицы, хоть толики счастия, обретя которое, и остальных, и окружающий мир счастливее и добрее делающие! Еще раз вспоминая призрачный, на фоне неверного петербургского заката, профиль Ксении Филипповны и ее счастливые глаза, и смеющиеся, полные коварства – г-жи Черницыной, и наивные, исполненные любви ко всему живому и непонимания к жестокости жизни - Вареньки фон Лампе, и страдальческое лицо умирающего Андриевского, и даже надоедливые брюзжания сенатора фон Лампе, я понимаю, что видел и осмыслил слишком многое, много больше иных людей, и должен поведать о том остальным, пребывающим в заблуждении по поводу собственной самоценности и погрязшим в эгоизме и греховности. Я знаю, что заканчиваю утверждением того, что в начале своих дневников категорически сам же отрицал: да, это так! По мере прохождения мною значительного по человеческим меркам пути мировоззрения мои полностью эволюционировали – и я не стыжусь, что через три четверти столетия вступаю в полемику сам с собою.
Пусть проносятся эпохи, пусть время летит как беспечный всадник, посвистывая ветром в гриве лихого коня… и пусть бренны люди, а судьбы ушедших все ж остаются в памяти последующих поколений – наверное, то души их какой-то частичкой своею цепляются за этот мир, желая, чтобы о них хоть изредка, да и вспомнили.
Опасаясь, что век, отмеренный мне, не бесконечен, я принужден был открыться в способностях своих сыну Сержа и Ирины Ивану, а он, поначалу безмерно удивленный, пообещав держать услышанное в строжайшем секрете, под мою диктовку записал всё, что я когда-либо видел, знал и о чем имел значительное время размышлять, так что, ежели вы сейчас читаете эти строки – то именно благодаря любознательной и чистой натуре этого юноши.
На сем заканчиваю свои записки, ибо в дальнейшем их продолжении смысла не вижу – свои поиски счастья и истины я завершил, и, хоть долог и непрям был этот путь, однако, кончился благополучно, чего искренне всем, кто до сего места дневников моих дошел, и желаю!
С признательностью за прочтение, мира, душевного равновесия и здоровья нам всем, и, как говаривал один бывший юрисконсульт, «держитесь там», искренне Ваш – Русскiй РезонёрЪ
Всё сколь-нибудь занимательное на канале можно сыскать в иллюстрированном каталоге "РУССКiЙ РЕЗОНЕРЪ" LIVE
ЗДЕСЬ - "Русскiй РезонёрЪ" ИЗБРАННОЕ. Сокращённый гид по каналу