Предыдущая часть:
Лариса перестала себя контролировать.
— Ничего я тебе доказывать не буду!
На крик мгновенно явилась свекровь.
— Что тут за базар? Чего не поделили?
Арсений сплюнул на пол.
— Да вот эта… пытается меня учить. Плевать я хотел на её беременность и на неё саму.
Хлопнув дверью, он вышел. Лариса ощутила полную, всепоглощающую слабость. Ей отчаянно хотелось прилечь, забыться, но свекровь уже строила иные планы.
— Ларочка, чего расклеилась? — её голос звучал фальшиво-сладко. — Поругались — и ладно, помиритесь. С мужем надо ласковей, а не щеголять своим положением. Беременность — состояние естественное, не прикрывайся им. И обязанности твои никто не отменял.
В Ларисе сорвало последний предохранитель.
— Маргарита Львовна, а почему вашего сыночка к свиньям не отправите? Почему он у вас на особом положении?
Такая наглость застала Волкову врасплох. Она подперла руки в бока, и её лицо исказила злобная гримаса.
— Арсений здесь на особом положении, потому что он мой сын! — прошипела она. — И я никому не позволю над ним издеваться, запомни это хорошенько! Одна уже пыталась тут команды раздавать — далеко вылетела. И ты вылетишь, если не закроешь рот. А чтобы знала своё место, останешься сегодня без ужина!
Ей показалось, что и этого мало. Свекровь грубо схватила Ларису за плечо и стала выталкивать из комнаты.
— Иди работай! А я потом решу, стоит ли тебя вообще кормить.
Маленькие поросята встретили её радостным, доверчивым хрюканьем, тычась мокрыми пятачками в протянутую ладонь. И она, наконец, разрыдалась, выговаривая сквозь слёзы: «Что же мне делать? Больше не могу…»
Вместо поросят ей ответил тихий, скрипучий голос Владислава Павловича, которого она в полутьме не заметила.
— Я бы тебе, дочка, с радостью совет дал, да боюсь, моя ненаглядная супружница тогда и вовсе со свету сживёт. Я сам человек подневольный, она из меня верёвки вьёт… Не поставил её вовремя на место, вот и расплачиваюсь всю жизнь.
Помолчав, он опасливо посмотрел на дверь и понизил голос до шёпота.
— Слышал я, как она тебя без ужина оставила.
— Мне и не хочется, — так же тихо ответила Лариса.
— Нельзя не хотеть! — с внезапной отеческой строгостью сказал свёкр. — Родишь тогда заморыша. Ты тут пока управляйся, а я попозже чего-нибудь перекусить принесу.
Голодный желудок болезненно ныл, но она старалась не думать об этом, механически убирая в сарае и разговаривая с хрюшками. Те отвечали ей хором, и в этом был какой-то жалкий уют.
Сумерки уже сгустились, когда в сарай бесшумно проскользнул Владислав Павлович. От него пахло резким, домашним самогоном.
— Владислав Павлович, зачем вы это пьёте? — не удержалась Лариса, морщась.
Он поспешно приложил палец к губам.
— Тсс! А то Горгона услышит… Пью, дочка, потому что стресс у меня постоянный, а снять его больше нечем. Чекушку выпьешь — на душе полегче. Это меня и спасает… Ладно, не до разговоров. Поймает — обоим достанется.
Он полез за пазуху, чтобы достать свёрток с едой, но в этот момент в сарай, как вихрь, ворвалась сама Маргарита Львовна. Её взгляд метнулся от мужа к невестке.
— Вот где вы! А я думаю, куда мой сморчок подался, да ещё и еду со сковородки прихватил. Владислав Павлович, чего онемел? Язык проглотил?
Мужчина вздрогнул, но на этот раз не сгорбился.
— Язык на месте. Просто считаю, человека, да ещё будущую мать, лишением пищи наказывать — дело несправедливое.
Он попытался пройти к выходу, но жена преградила ему путь.
— Владиславушка, а чего это ты так невесткой проникся? Может, ребёночек-то от тебя?
Повисла гробовая тишина. Свёкор остолбенел, замерла и Лариса. Первым очнулся Владислав Павлович. Он не стал кричать или оправдываться, а лишь с силой сплюнул на пол перед ногами жены.
— Маргарита, я всегда знал, что ты дура, но не до такой же степени… Рехнулась совсем, раз такое говоришь. Хоть бы постеснялась при невестке.
Волкова, не раздумывая, замахнулась и ударила его по лицу. Затем резко обернулась к Ларисе:
— Сегодня ночуешь здесь! Твоё место теперь рядом со свиньями — другого не заслужила. И не пытайся морочить мне голову. Я всё равно выясню, от кого ты залетела. И знай — повесить на Арсения чужого ребёнка тебе не удастся.
Она выскочила, хлопнув дверью. Лариса ещё долго стояла в полном оцепенении, уставившись на забытый свёкром свёрток с едой. Прошло с полчаса, прежде чем её прорвало. Она плакала бесшумно, но истерически, захлёбываясь и давясь собственной беспомощностью. Отчаяние было таким всепоглощающим, что мысль о жизни внезапно стала казаться невыносимой тяжестью.
Она вышла за пределы фермы и медленно побрела по дороге, не выбирая направления. Ей не хотелось ни о чём думать. Осенняя морось, пронизывающая до костей, тонкая куртка, промокшие ноги — всё это ощущалось где-то очень далеко. Губы сами шептали: «Я никому не нужна… Даже маме всё равно».
Она потеряла счёт времени. Жажда, голод и леденящая усталость сплелись в один туманный ком. Поэтому, когда впереди показались очертания заброшенной автобусной остановки, она почувствовала слабый прилив сил. Добраться до неё стало единственной целью. Войдя под бетонный козырёк, она опустилась на исцарапанную, холодную скамью, прислонилась к стене и почти мгновенно провалилась в тяжёлый, беспамятный сон.
Ей снилась свекровь, но это была не Маргарита Львовна, а какая-то древняя, измождённая старуха в лохмотьях. Та плакала и что-то беззвучно говорила. Лариса пыталась расслышать, но не могла. Она хотела крикнуть: «Громче!», но голоса не было. Тогда, собрав все остатки сил, она закричала изо всех сил…
Когда Лариса в ту осеннюю ночь сбежала из дома Волковых, она не представляла, что будет дальше. Рассчитывать на чью-либо помощь не приходилось — даже родная мать отвернулась. Промокшая насквозь одежда леденила тело, и она безуспешно пыталась согреться, сидя на холодном бетоне остановки. Дождь не утихал, а резкий порывистый ветер лишь усиливал чувство полной заброшенности. Светало, небо окрашивалось в грязно-серые тона, когда мимо на большой скорости промчалась машина. Лариса с безнадёжностью посмотрела ей вслед, вспомнив, что у неё нет ни копейки. Но, к её изумлению, машина остановилась вдалеке, развернулась и подъехала обратно.
Из салона вышел мужчина лет тридцати пяти, с умным, внимательным взглядом.
— Девушка, что вы здесь делаете в такую погоду и в такое время? — спросил он с искренним участием.
От холода у неё стучали зубы, и она едва выдавила:
— Жду…
Его такой ответ явно не устроил.
— Если вам нужна помощь, пожалуйста, скажите. Я могу подвезти вас до дома. Где вы живёте?
Слёз уже не было, оставалась лишь пустая усталость.
— У меня нет дома… С вчерашнего вечера.
Мужчина протяжно вздохнул.
— Вижу, ситуация серьёзная. Давайте не будем мерзнуть здесь. Садитесь в машину, согреетесь, а по дороге расскажете, что случилось.
Он представился — Глеб. Выслушав сбивчивый, обрывочный рассказ, он не стал задавать лишних вопросов. Он привёз её в город, в свою небольшую, но уютную однокомнатную квартиру.
— Можете пожить здесь, пока не определитесь с дальнейшим, — предложил он просто, как будто это было самым естественным делом на свете.
Лариса стала отказываться, смущённая.
— Я не могу так… А вы где будете?
— У друга перекантуюсь, — он легко улыбнулся. — Не переживайте за меня.
Он абсолютно не смутился, узнав о её беременности. Напротив, его реакция была удивительно тёплой.
— Дети — это всегда счастье, — сказал он убеждённо. — Хлопотно, да, но оно того стоит.
Лариса не могла с этим согласиться, её глодала практичная тревога.
— Их надо кормить, одевать, растить… А у меня ничего нет.
— Это решаемо, — бодро заявил Глеб. — Могу предложить вам работу в нашей компании. Правда, не самая престижная — мы занимаемся клинингом, уборкой помещений. Но платят достойно. Со временем сможете снять что-то своё.
Первое время Глеб окружал её почти отеческой заботой — приносил продукты, фрукты, выводил на короткие прогулки, помогал освоиться в городе. Лариса постепенно привыкла к его спокойному, надёжному присутствию. О своей личной жизни он не распространялся, и она не расспрашивала. Позже, когда между ними возникло нечто большее, чем благодарность, он сам рассказал.
— Была невеста, — признался он однажды вечером. — Даже заявление в ЗАГС подали. А потом… банальная история, как в плохом кино. Уехал в командировку, вернулся раньше на пару дней. Застал её… не одну. Не стал сцен устраивать, просто выставил за дверь. После этого как-то вера в отношения пропала.
Лариса понимала, какую боль он скрывал за этим ровным рассказом. Она старалась отвечать добром на добро, обустраивала быт, но не смела надеяться ни на что большее, считая себя вечной должницей.
Всё перевернуло рождение Бори. Глеб, как и положено будущему… или просто близкому человеку, явился в роддом, терпеливо дожидался и просил показать малыша. После выписки он встретил их у больницы на машине, украшенной воздушными шарами и лентами. Когда Лариса с сыном на руках устроилась на заднем сиденье, он, не оборачиваясь, сказал то, чего она никак не ожидала:
— Лара, я не знаю, что из этого выйдет, но, думаю, нам стоит попробовать. Попробовать быть семьёй.
Она, затаив дыхание, согласилась на этот «маленький эксперимент». С того дня прошло почти восемь лет. За эти годы они и вправду стали семьёй — крепкой, любящей, настоящей. По настоянию Глеба Лариса поступила на заочное отделение юридического факультета. После института он же помог ей устроиться в солидную компанию. В этот период у них родилась дочь — Евгения, всеобщая любимица и баловница. Лариса чувствовала себя счастливой, но иногда, особенно в тишине ночи, её мучило чувство вины перед матерью. Она ничего не знала о её судьбе.
Глеб, словно чувствуя её переживания на расстоянии, однажды осторожно спросил, что её гложет. И она призналась:
— Глеб, я знаю, что поступила правильно, уйдя тогда… Но не могу успокоиться. Мне кажется, она зовёт меня, что ей плохо, а я…
— Ты зря себя терзаешь, — решительно сказал он. — Матерей не выбирают. Возможно, она совершила ошибку, но ты её дочь. Прощение — это не про неё, это про тебя. Тебе станет легче. Если хочешь — поедем вместе. Мне давно хочется познакомиться с твоей мамой.
Встреча после долгих лет молчания была тяжёлой и трогательной. Эмма Ильинична, постаревшая, с потухшим взглядом, при виде дочери даже попыталась упасть на колени, но Лариса не позволила. Когда она предложила матери переехать к ним, та разрыдалась:
— Ларочка, я думала, так и сгину одна… Братья твои совсем забыли, будто и не было у них матери. А я и не чаяла тебя увидеть… Всё это Волкова, всё из-за неё…
И она, наконец, рассказала всю историю — о финансовой кабале, о долге, о том, как Маргарита Львовна методично затягивала петлю, и о той роковой сделке, ценой которой стала судьба дочери.
Именно об этом Лариса размышляла по пути в адвокатскую контору, где работала уже три года. За это время она успела зарекомендовать себя как грамотного, вдумчивого специалиста по гражданским делам, обрела свой круг клиентов. Помогать людям решать их проблемы, находить справедливость — это приносило ей глубокое удовлетворение, которого так не хватало в прошлой жизни.
Припарковав машину, она направилась к зданию офиса, и на ступеньках её вдруг настигло воспоминание о ночном кошмаре — образе дряхлой, плачущей старухи. Чтобы отогнать неприятное видение, она даже на мгновение остановилась. «Надолго ли эти тени прошлого будут меня преследовать? — подумала она. — Но неспроста же приснилось…»
Она вошла в офис стремительным, уверенным шагом и замерла. Под дверью её кабинета, на складном стуле, сидела та самая женщина из сна. Ларису на мгновение передёрнуло от ледяного ужаса, но голос прозвучал ровно и профессионально:
— Вы ко мне?
Посетительница вскочила. Теперь, при дневном свете, Лариса с трудом узнавала в этой согбенной, измождённой старухе ту самую Маргариту Львовну — властную, цветущую, полную сил. Время и болезнь изменили её до неузнаваемости.
— Лара, неужели не узнаёшь? — прозвучал хриплый, но всё тот же властный голос, только без былой энергии.
Сильное волнение сдавило горло, но Лариса собралась.
— Если у вас есть ко мне дело, проходите в кабинет.
Маргарита Львовна, заметно припадая на одну ногу, засеменила за ней. Войдя, она робко, почти подобострастно оглядела просторный кабинет с книжными шкафами и видом на город.
— Хорошо устроилась… — прошептала она. — Не верится, что это та самая Ларка, что у меня свиней кормила…
Лариса резко обернулась, но голос её был холоден и корректен.
— Вы пришли, чтобы обсудить этот факт из моего прошлого?
Волкова замахала руками, и в этом жесте была тень прежней напористости.
— Нет-нет, что ты! С языка сорвалось… Дело у меня серьёзное. С Арсением моим беда. Женился в третий раз, на аферистке. Яна, звать её. Родила внучка, всё вроде было хорошо, а потом… Квартиру на него переписала, которую мы с отцом ему на свадьбу дарили. Теперь алименты с него хочет выбить и долю в квартире отсудить.
— И что вы от меня хотите? — спокойно спросила Лариса.
— Возьмись за это дело! По старой памяти… Не допусти несправедливости!
— Какая несправедливость? — удивилась Лариса. — По закону она имеет право и на алименты, и на долю, нажитую в браке.
Бывшая свекровь вдруг ощетинилась, в её глазах мелькнули знакомые злые искорки.
— Легко тебе рассуждать! У тебя дворец, муж богатый, всё есть!
— Откуда вам это известно? — Лариса подняла бровь.
— Откуда?! — Маргарита Львовна скривила губы. — Мать твоя, Эмма, нахвасталась, фотки в «Одноклассниках» прислала! Знаю я, нарочно, чтобы меня уязвить!
Лариса смотрела на эту сломленную болезнью, но не сломленную духом женщину. Ни жалости, ни злости она не чувствовала. Не было жалости и к Арсению, в очередной раз попавшему в беду.
— Арсений сильно запил, — вдруг с неподдельной горечью призналась Волкова. — Меня же и винит, говорит, я ему жизнь сломала… и отца в могилу свела.
Слова «отца» отозвались в Ларисе тихой болью.
— Владислав Павлович умер?
— Пять лет как нет, — Волкова смахнула внезапно навернувшуюся слезу. — И у меня болезнь обнаружили… не жилица я. Хочу перед концом дела управить, чтобы Сенечка не пропал после меня.
Она смотрела на Ларису с немой, последней надеждой.
— Ну что, Лара? Поможешь?
Лариса Смирнова медленно подняла голову и встретилась с её взглядом.
— Нет, Маргарита Львовна. Не смогу взяться за ваше дело. Вам лучше найти другого адвоката, более опытного в таких спорах.
Слёзы на глазах старухи мгновенно высохли, взгляд стал острым и колким.
— Ну спасибо, невестушка, что не отказала сразу. Честно говоря, другого ответа я от тебя и не ждала.
Она, припадая на больную ногу, двинулась к выходу. Лариса неожиданно для себя окликнула её:
— Маргарита Львовна!
Та обернулась.
— Чего ещё?
— А внука… вам не жалко? У вас ведь, кроме него, никого не осталось.
Глаза Волковой снова холодно блеснули.
— А мне никто и не нужен. Я одна привыкла.
После её ухода Лариса долго сидела в тишине кабинета, пытаясь понять, что именно вызвало в ней эту странную тревогу. И вдруг осенило: Маргарита Львовна ни разу не спросила о ребёнке. Не спросила, кого она родила, жив ли он, здоров. Ей, в сущности, никогда не были интересны судьбы других людей — только свои владения, свои планы, своё понимание справедливости.
И в этот момент Лариса почувствовала не злорадство, а огромное, всеобъемлющее облегчение. Как же хорошо, что ей хватило сил сбежать тогда из этого дома-крепости, где любовь измерялась свиными тушами, а человеческое достоинство ничего не стоило. Как хорошо, что у её Бори есть настоящий отец — Глеб, человек, который спас её не из чувства долга, а потому, что не мог поступить иначе. Она закрыла глаза, и прошлое наконец отпустило её, растворившись в свете обычного рабочего дня.