Первый раз Анна услышала это в среду, 12 июня 2025 года, когда семилетний Лёша вернулся с улицы с мокрыми штанинами и странной улыбкой — не его широкой, беззубой, а узкой, будто нарисованной чужой рукой. Он стоял на кухне бабушкиного дома под Семёновом, пил квас из кружки с зайчиком и вдруг произнёс: «Вода холодная, но не больно». Голос был его, но интонация — нет. Слишком плоская. Слишком взрослая для ребёнка.
— Откуда ты это взял, Лёш? — спросила Анна, вытирая руки о фартук.
Мальчик пожал плечи, допил квас и убежал к телевизору. Анна списала на игру — дети в деревне, новые друзья. Но на следующий день, в четверг, Лёша вернулся с того же места — старого колодца за околицей, того самого, что бабушка запрещала даже приближаться, — и повторил ту же фразу. Только теперь добавил: «Сначала темно. Потом — тише».
Анна спросила у бабушки. Та перекрестилась и прошептала:
— В том колодце в семьдесят четвёртом мальчишка утонул. Володя Кузнецов. Семи лет как раз. Искали трое суток, пока ведро не зацепилось за что… Не подходи туда, Анечка. И сына уводи.
Но в пятницу Лёша снова убежал туда. Вернулся мокрый по пояс — хотя дождя не было — и с запахом тины на одежде. Вечером, читая ему «Карлсона», Анна вдруг поняла: он больше не смеётся над шутками. Смотрит в потолок и шепчет что-то про «камни на дне». Когда она попыталась заглянуть ему в глаза, Лёша отвернулся и сказал чужим голосом: «Он звал меня. Я пришёл».
В субботу все дети деревни вели себя странно. Анна видела их из окна: стояли полукругом у колодца, молчали, а потом один за другим подходили к обвалившемуся срубу и наклонялись, будто слушали что-то внутри. Возвращались домой с одинаковыми лицами — без тени детской резвости. Мать из соседнего дома пожаловалась Анне у колодца с водой: «Сынок мой ночью встал, дошёл до двери и говорит: „Скоро все будут там, где тепло". Я аж вздрогнула».
В воскресенье Лёша перестал есть мясо. Сказал: «Вода не любит плоть». Анна схватила его за плечи:
— Какая вода? Какая ещё вода?!
Мальчик посмотрел на неё пустыми глазами и прошептал: «Та, что поёт».
В понедельник она заперла его дома. Но в три часа дня Лёша исчез. Анна нашла его у колодца — стоял неподвижно, руки по швам, и смотрел в чёрную дыру между досками. Когда она схватила его за руку, мальчик не сопротивлялся. Только обернулся и произнёс её имя — но голосом старика: «Анна…» Так её звал только дед, умерший пять лет назад. Она никогда не рассказывала Лёше его имени.
Во вторник она повезла сына в Семёновскую больницу. Врач-невролог послушал историю, осмотрел ребёнка и сказал: «Стресс из-за переезда. Воображение ребёнка. Психолога посоветую». Но когда Лёша сидел на кушетке, он вдруг повернулся к стене и чётко, без запинки, произнёс дату: «17 октября 1974». День, когда утонул Володя Кузнецов. Дату, которую Анна узнала только от бабушки вчера вечером. Вполголоса. Когда думала, что Лёша спит.
В среду она забила досками колодец. Привезла из Семёнова гвозди, молоток, старые доски от сарая. Дети деревни смотрели издалека — молча, без любопытства. Только Лёша стоял рядом и шептал: «Он злится. Ему одиноко».
Ночью, в 02:17, Анна проснулась от холода. Лёшина кровать была пуста. Она бросилась в коридор — дверь в сени приоткрыта. На пороге стоял сын. Не двигался. Смотрел в темноту за дверью, в сторону колодца. И шептал. Не детским шёпотом. Низким, влажным, будто из глубины:
«Теперь моя очередь звать других вниз».
Анна схватила его за плечо. Кожа была ледяной. Лёша медленно обернулся. Глаза — чёрные до белков. И улыбнулся. Не своей улыбкой. Улыбкой, в которой не было ничего человеческого.
— Мама, — сказал он её голосом. Точная копия. — Не бойся. Скоро мы все будем вместе. Там, где тихо.
Она уложила его в кровать. Сидела до утра, держа за руку. Лёша спал — но дышал слишком ровно, слишком медленно, будто экономил воздух.
Сегодня четверг. Утро. За окном — июньская духота, комары жужжат под потолком. Анна сидит на кухне, пьёт остывший чай. Лёша играет в углу — раскладывает солдатиков. Но расставляет их не в боевой порядок, как раньше. А кругом. Вокруг воображаемого колодца.
Бабушка звонила в дверь — не открыла. Соседка из окна махала — не ответила. Анна знает: если выйдет, если заговорит с людьми, они поймут. Увидят, что её сын — не её сын. Что внутри него кто-то другой. Кто-то, кто ждал пятьдесят лет.
Лёша подходит к ней. Кладёт ладонь на стол. Маленькая, детская. Но холодная.
— Мам, — говорит он. Его голос. Почти его. — Сегодня пойдут новые дети. Из Семёнова. Автобус привезёт к одиннадцати.
Анна смотрит в окно. За стеклом — пустая улица. Но она верит ему. Потому что вчера вечером, проверяя школьный рюкзак, нашла записку. Не детскими буквами. Чётким, взрослым почерком:
«Он учит их петь. Скоро все будут петь вместе».
Подпись: В.К. 17.10.1974.
Анна не знает, что делать. Полиция не поможет — скажут, мать с ума сошла. Психушка — заберут ребёнка. А если она уедет? Увезёт Лёшу в Нижний? Он найдёт новый колодец. Новая яма. Новый источник тишины.
Мальчик кладёт голову ей на колени. Шепчет:
— Не уходи, мама. Там красиво. Все вместе. Никто не плачет.
Анна гладит его волосы. Пахнут тиной и мокрой землёй.
Где-то за окном слышен гул автобуса.
Лёша улыбается.
И впервые за неделю — по-настоящему, как раньше — берёт её за руку. Но тянет не к двери.
К окну.
Чтобы вместе смотреть, как дети выходят из автобуса.
И идут к колодцу.
