КТО-ТО МОРДОЙ В САЛАТ, КТО-ТО ГРУДЬЮ В ПЕСОК...

В феврале 1989 года последние советские войска вышли с территории Афганистана. Закончилась "афганская" война. Прошло 37 лет (целая жизнь!), а новые поколения, выросшие после этого, даже не знают, что она была. Но сегодня у нас снова война. Другая, но такая же жестокая и страшная. Я же хочу напомнить о тех, кто тоже прошёл геройски, мужественно и отважно горными дорогами и тропами среди скал, там, «за речкой» в Афгане в полыхающем аду той войны...

Шли "лихие" девяностые, страну лихорадило...

Он был на пределе: руки и ноги сделались ватными, каждый шаг давался с трудом, в голове раскру­чивалась ставшая уже привычной ка­русель. До дома осталось рукой по­дать, но Сергей вдруг вспомнил, что надо купить хотя бы хлеб. Завернул в магазин. В кассу, как всегда, стоя­ла очередь. Понял, что этого ему уже не выдержать, и, подойдя к окошечку, нехотя, и даже как-то стыдливо, достал инвалидную книж­ку. Повернувшись к людям, сказал: «Простите, можно я пробью без очереди?..». Народ среагировал мгновенно:

— Бессовестный, стыда нету...

— Молодой, здоровый, а лезет без очереди...

— Ха, инвалид нашелся...

Сухонькая старушка, стоявшая по­близости, подергала его за рукав:

— На тебе же, милок, пахать мож­но...

Этого он уже не мог вытерпеть, его трясло, перекошенное судорогой лицо побелело, с трудом повернув­шись, побрел к двери, так и не ска­зав ни слова...

Он не помнил, как дошел домой. Очнулся, когда окна зияли черными провалами. С трудом встал с кресла, включил свет. Жены и дочки дома не было, он сам их отправил отдыхать к теще, в Оренбург. Тут толь­ко заметил, что даже не разделся. Снял куртку, прошел в кухню и по привычке развел в воде сахар. Вы­пил. Потом сам сделал себе укол. Немного отпустило: перестала кру­житься комната, молоточки в голове чуть утихли.

Над Москвой плыла ночь. Спали люди, спал уставший за день город. Но Сергей знал, что ему уже не за­снуть и не стал даже ложиться. Сно­ва сел в кресло. Задумался. Глаза, синие, в черных пушистых ресницах, стали пустыми и безжизненными...

Он боялся этих моментов, боялся своей памяти, боялся снова очутить­ся за гранью пережитого, но ниче­го не мог с собой поделать...

Сам же и напросился туда. Хотя знал, на что идет.

Шел 1983 год, вовсю полыхала война в Афганистане, а он был на её границе — в Термезе. Его остав­ляли там инструктором по рукопаш­ному бою, ибо он отлично владел рукопашным боем. Разведрота, куда он попал, состояла только из спорт­сменов, их готовили однозначно — в Афганистан. И Сергей, по складу характера, по своим принципам, не мог, да и не хотел оставить ребят. Он в жизни бы себе этого не про­стил! Поэтому ходил с рапортом по начальству, надоедал, чтоб его не оставляли, хотел со всеми...

Может, и оставили бы его, вопреки желанию даже, но судьба она и есть судьба, её не обыграешь. Уз­нав, что ротный ворует деньги у сол­дат — из семи рублей выдает толь­ко три, Сергей и «въехал» ему по сытой, откормленной роже... Офи­цер этого не простил. Шесть суток «губы», а затем — Кабул.

Прилетели. Спрашивают у солдат-старожилов, мол, пацаны, а где са­мое опасное место, интересно же...

18-летние мальчишки, что взять с них, они думали, это игра в войну! Им ответили циничной, откровенной поговоркой: «Если хо­чешь пулю в зад, поезжай в Джелалабад». Через полчаса выходит старшина: «Команда, что прибыла, построиться! В «вертушку»! Конеч­ная цель — Джелалабад!». Дальше будут лишь песок, скалы, горы, будет плюс пятьдесят градусов в тени, безводная местность и... кровью повязанное братство в 66-й отдельной бригаде, где артиллерийский разведчик Сергей Гирник, теряя товарищей, пройдет путь длиною в целую жизнь за два с половиной го­да земного времени...

(Монолог)

Я — сын целинников. Мои отец и мать по комсомольской путевке при­ехали в Кокчетавскую область осва­ивать целину. Там я и родился. По­сему Казахстан — моя родина.

Что сказать?! Я, как и все, ничем не примечателен, разве, что скан­дальный очень, всё за правду, за справедливость боролся. За это не­взлюбила меня школа. Учился я так себе, за поведение у меня в свидетельстве о восьмилетнем образова­нии стоит «2», которую я пытался переделать хотя бы на «тройку»,

В нашей стране обучают как!? Говорят: не будешь учиться — мы тебя накажем; в нормальном же обществе объясняют детям по-другому: не будешь учиться — будешь неучем, и, естественно, никуда в приличное место не устроишься. А у ребенка ведь всегда всё наоборот, даже если будет знать о наказании, все равно сделает по-своему.

Наш директор избивал учеников, так сплошь и рядом на периферии, по принципу: хозяин — барин. Его жена — тоже учительница. Посему — клан, и не моги перечить. Их дочка училась в нашем классе, я даже пы­тался ухаживать за ней одно время, но меня её папаша-директор с тре­ском выгнал из дома и приказал близко к девочке не подходить. Учился через пень-колоду, потому что надо было. Любил лишь предметы, такие как пение,

рисование, физкультура. По ним у меня было всегда «отлично».

Я рано повзрослел. Начал играть на гитаре лет с восьми и где-то классе в пятом уже играл в ансам­бле на танцах для взрослых, да и пел тоже. Позже освоил ударные инструменты, бас-гитару. Специального музыкального образования у меня нет. Всё, что я сочиняю, это на слух.

Судьбе было угодно, чтобы я вращался среди старших, а не со свер­стниками. Уже тогда я понял, что такое дружба, мужская честь. Меня уважали взрослые ребята в ансамбле, никогда не держали за «шестерку», В 14 лет я уже был руководителем музгруппы, и для меня спе­циально испросили разрешение у директора школы, чтобы мне было позволено оставаться в клубе после девяти вечера... Земляки до сих пор считают, что музыкальное становле­ние в нашем совхозе началось с меня. Мне это приятно.

Мы ездили на конкурсы, фестивали, с концертами по району. Я люблю всё это, а точнее, любил. Сейчас, когда выхожу на сцену (на встречах), мне чуть ли не дурно делается, а раньше мог выступать перед любой аудиторией.

В 15 лет покинул родите­лей, переехав в Москву, ибо поступил в училище. С гитарой не расставался, пел и играл в самодеятельности, на студенческих вечеринках. Золотое было время, чудесное... Теперь по­нимаю: тогда я был счастлив. Встре­тил и Любу, свою настоящую любовь, влюбился, но не сложи­лось сразу, расстались... Занимался спортом, на все хватало времени, но... подошло время призыва, и я пошел... на войну.

.... Вернувшись из медсанбата в Баграме, где провалялся после конту­зии месяц, в бригаду, Сергей тут же был вызван начальником штаба:

— Я приказывать тебе не могу, поскольку ты только что вернулся от медиков, но начинается операция, а у меня нет людей.

— О чем разговор, конечно!..

Вышли на БМП, сопровождая ко­лонну афганских военных через опасный участок перевалов. Сергей, трясясь на броне рядом с ребятами, и, оглядывая знакомые уже горы чу­жой страны, думал: «Надо же, вот ведь по своей земле идти боятся! А скольких мы здесь положили ра­ди них... Дома же...» И явственно ощутил запах травы, шелест листь­ев, шум дождя. Отогнав виденье, угрюмо и со­средоточенно стал смотреть на ска­лы, ведь за любым валуном могла притаиться засада, «духи», чтоб им!..

Выведя афганцев на безопасное место, где они пошли своим курсом, разведчики получили приказ: в та­ком-то квадрате остановиться возле кишлака, блокировать его и проче­сать. По непроверенным данным, вроде, там банда засела.

К вечеру подошли к нему, с виду большой, богатый, даже в зелени, кишлак. Кто-то негромко произнес;

— Да-а, «духи» любят такие ме­ста. Видать, братва, боя не миновать….

Резкий голос одернул;

— Типун тебе на язык!

Расположились. Открыв консервы, в большом казане стали жарить кар­тошку, благо кухонную утварь с со­бой возили. Пули посвистывали враз­брос, на это никто не обращал вни­мания. Все проголодались и ждали, когда будет готов ужин. Операция начиналась утром, так что было ещё время... Но мало-помалу стали ло­житься неподалеку мины, Сергей с досадой произнес:

— Прямо скажем, вовремя, чёрт, только бы в казан не попали, картошку жалко, уже почти готова, чуете запах?!..

Его поддержали:

— Да уж!

В чужом небе мерцали чужие хо­лодные и равнодушные звезды, ночь окутала непроглядным черным пла­щом враждебные горы, с которых всё чаще, все яростней обрушивался смертоносный шквал. Пулеметный и минометный огонь простреливал каждый квадрат земли, били при­цельно, точно. Радист лишь успел крикнуть:

— Да нас же предали, мужики!..— и, захлебнувшись, упал в луже соб­ственной крови.

Рация осталась в стороне, возле БМП, и Сергей пополз к ней, чтобы скор­ректировать ответный огонь придан­ных гаубиц «васильков». Но тут, вскрикнув, упал командир разведгруппы, тот, с которым он не раз был в передрягах. Подполз к нему:

— Держись, командир, сейчас пе­ревяжу...

— Да нога, ядрена мать... Не надо, Серёга, давай под БМП меня, помо­ги, а потом к рации, долбанём их...

Комплекции он был небольшой, так что Сергей без труда затянул его под броню, и лишь успел поло­жить, услышал нарастающий харак­терный свист мины, сердце дрогну­ло: «Моя...». Инстинктивно прикрыв командира, вжался в камни, острые и равнодушные, мыслей никаких не было.

Она упала невдалеке oт них, бе­лый свет застил глаза, мозг полос­нуло искрящейся вспышкой и... тем­нота.

Командир почувствовал, что за мгновение до взрыва, живое, трени­рованное тело Сергея, закрывавшее его, безвольно обмякло, и на лицо ему потекла горячая, липкая кровь.

— Серёга! Ты жив? Серёга! — кри­чал командир. Но в ответ лишь слы­шался вой и свист снарядов, разры­вы, эхом прокатывающиеся по горам, чужим, безжалостным и величаво-безразличным к боли, крови, войне...

(Монолог)

Очнулся я возле медмашины, ёл­ки-палки, живой! Рядом, укрыв голо­ву бронежилетом, прапорщик ле­жит. Слегка толкнул его: «Мне-то немножко дай укрыться!». Поделил­ся. Самое интересное: я говорить не могу, лишь мычу, парализовало ме­ня наполовину. А «духи»-гады так пристрелялись, что от боевой ма­шины пули, как горох отскакивают...

Кое-как промычал соседу: «Слу­шай, сейчас добьют нас здесь, да­вай двигать отсюда. Вон КПП — к нему надо!», А начальство ромбом броню поставило и там засело. Мы, прикрываясь бронежилетом, при­ползли к ним. Лежим. И что смешно, у меня одна мысль о картошке, что жарили, так её запах до сих пор ме­ня преследует. Жрать охота, сил нет! Я знал ребят из дальней связи, мы­чу им: есть хочу! Они открыли бан­ку консервов рыбных, хлеб и чай принесли во фляжке. А я жевать не могу. Пальцем протолкну — перетру зубами. Мука, а не еда. Связисты го­ворят нам:

— Сейчас «вертушка» за вами при­летит, вызвали.

Ждем. Час, другой, третий... Вдруг слышим: в высоте трещит что-то. Ага, значит, прилетели! Но... потре­щали и умолкли. Я жестами спрашиваю:

— Что такое?

Мне объяснили, что летчики ска­зали:

— Да вас из-за трассеров не вид­но, будем садиться — собьют мо­ментом. Завтра прилетим, днём.

Ну, давайте! Ночь перекантова­лись под броней, утром прилетели, загрузили в один вертолет раненых, в другой — убитых. Последних – больше…

Прилетели в бригаду. Я ребятам из медроты отдал маскхалат, они постирали, сам умылся, сижу чистый, а осколки, что от той мины, они проткнули мякоть и засели внутри, внешне — царапины одни. а что под кожей были, я сам их повыдергивал. Выходит командир медсанчасти:

— Чего сидишь?

Я сказать-то не могу, показываю на голову, он посмотрел, ободрал царапины, потом небрежно так говорит:

— Ладно, давай сделаем тебе рентгеновский снимок...

Солдата вызывает, тот сделал. Вдруг через 15 минут начмед несется с «квадратными» глазами:

— Срочно в Кабул! У него осколок в виске.

Мне потом ребята рассказали, что если бы не каток «бээмпэшки», так голо­ву бы мне оторвало в один момент, а так — сильная контузия и осколки в голове, на лице.

Когда прилетели в Кабул, я внеш­не выглядел, что непонятно было, чего я делаю в госпитале. Несколько ча­сов прождал дежурного хирурга, и когда он пришел, то недовольно про­бурчал:

— Что тут у тебя?

Я молча протянул ему снимки. Он только взглянул - как ветром сдуло. И тут же, мгновенно, была готова выписка в Союз. Понял я — серьезное дело!

Назавтра улетели в Ташкент. Попал в специальное отделение госпиталя по ране­ниям в голову. Месяц там полечили. Оклемался малость. Когда узнал, что злополучный осколок остался в подвисочной яме, то, как всегда, стал скандалить, вер­нее, выяснять, почему не делают операцию. Мне пояснили, что его, осколок этот, нельзя достать. С правой стороны есть блуждающий нерв, его можно порезать, и еще переплетение нерв­ных узлов, «гусиная лапа», резать придется сильно, а будет ли толк— неизвестно. А ведь, не дай Бог че­го, перекосит так!.. Короче, уговори­ли.

.... На кителе Сергея Гирника тускло светится медаль «За отвагу». И ещё — инвалидность. Контузия постоянно дает о себе знать, живет с осколком в виске, ко­торый в любой момент может «пой­ти». Не может ездить в метро, му­чают головные боли. Единственное, чем отблагодарила его Родина — ус­пел получить двухкомнатную квар­тиру в конце восьмидесятых. Сейчас бы, при новой власти, наверное, и того не имел. Сам её тогда от­делал, как игрушку, ползал, клеил всё лето один, без посторонней по­мощи.

Когда после госпиталей вернулся в Москву, по счастливой случайности встретил Любашу. Поженились. Появилось чудо - дочка Кристина. В доме у них уютно, красиво, тепло в их доме, потому что живет там лю­бовь. Раз в году ложится в госпиталь, так, для профилактики. Сделать все равно никто ничего не может.

Он так и остался правдоискателем, хотя здоровье и подводит часто. В своё время, ра­ботая в штабе по строительству до­ма для афганцев, много чего пере­слушал. Для примера: приходит к нему старушка, войну пережившая, и говорит в лицо Сергею: «Плохо же ты воевал, раз живой оттуда вернул­ся». У него начинали дрожать губы, руки, отнимался язык. И всё рав­но, зная, по его словам, что прокля­тие возвращается, он проклинал тогда, в начале 90-х годов, страну, которая довела стариков до такого жалкого, нищенского состояния. Кто, как не они, в 41-м заслонили собой Отечество?!

Часто слышал да и слышит порой, ставшую расхожей фразу: «А я тебя в Афган не посылал!». Но ведь не по своей же воле он (да и другие) выполнял там так называемый интернациональный долг! Так кто же в ответе за афган­скую войну, за ребят, вернувшихся калеками, инвалидами, психически неустойчивыми, за тех, кто лег на чу­жой земле, навсегда оставшись молодыми?..

Сергей не любит вспоминать о войне. Ему трудно, мучительно боль­но возвращаться туда. Но иногда это не удается, и память упрямо толкает его в тот ад, в то пекло, из которо­го чудом вышел покалеченный, но живой.

Он сочиняет стихи, потом подби­рает музыку. Они об Афганистане, о друзьях, погибших и живых. Иногда выступает на вечерах памяти аф­ганцев. Его пенсия, конечно же, ни­же прожиточного минимума. Работает там, где может. Но не озлоблен, не жесток, а улыбчивый и открытый мужчина. Верит, что наступят лучшие времена, верит в Бога, как в Высший Разум, Создателя. Верит в любовь, порукой тому — жена его, Люба, мягкая, добрая, с теплым све­том в глазах золотоволосая женщи­на.

Я, сидя у них в квартире, говори­ла с ними, смотрела, слушала, и, почему-то щемило и щемило сердце...

Отчего горечь в душе моей?! Не оттого ли, что Сергей, взяв гитару и побледнев, спел мне:

В том далеком краю, в той далекой стране/С кровью нашей рождалось и братство,/И никто из живых, не забудет войну,/И никто не забудет там павших./Уходя ночью в рейд, никогда не стонал,/- если там приходилось нам тяжко./И для друга готов был всегда он отдать/ свой глоток,что на донышке фляжки./Ну, а, где-то в Москве, в кабинетной тиши,/чей-то папа звонит военкому:/«Ты. полковник, сынка моего припиши, чтоб служить ему рядышком с домом»./В тот же самый момент на чужой стороне,/на высоких горах Гиндукуша,/обескровленный взвод бой последний ведет,/и в бессмертие уходят их души./Кто-то мордой в салат, кто-то грудью в песок,/Вроде все мы под Богом —едины,/Только братья мои — те, кто был за рекой, а не те, кто смеялся нам в спины.

(Монолог)

Мы пацанами пошли на войну, на­смотревшись фильмов, начитавшись книг о войне, представлялась атака под марш, под музыку с криком «Ура!», перед смертью еще и речь командир толкнет. А на самом деле, если в человека попадает пуля, он падает, как подкошенный, мгновенно.

Нет ничего красивого ни в смерти, ни в ранении, ни в войне. Для меня война, если её взять в цветах — это черный и красный цвет, перемешан­ный. Грязь с кровью. Человек ко всему привыкает быстро, привыкает даже к потере товарищей. Наверное, это плохо. Убитых увозят, приходит замена. На войне привыкаешь к то­му, что каждый день и час можешь быть убит, тупеешь просто. И всё же, каждый наивно верит, что меня не могут убить, другого — да, а ме­ня — нет…

Теперь я каждый день каюсь. Ка­юсь, что убивал. Хотя понимаю, ес­ли бы не я, то меня — таков закон войны. Не убивал женщин и детей, но я воевал, искренне веря до кон­ца, что выполняю приказ Родины.

Только бы не засвистели пули и снаряды над моим домом, над моей страной!...

Тогда я снова возьму в руки оружие. И пойду воевать…

P.S. Сегодня снова наши ребята защищают честь и достоинство своего Отечества, освобождая русский Донбасс от новых фашистов, показывая всему Западу мужество, отвагу и доблесть на поле боя. Иначе - не умеем...