Костя стоял у окна кухни и смотрел, как красный «Киа» Лены медленно выкатывается из двора. Фары мигнули поворотником, будто попрощались, и машина скрылась за углом девятиэтажки. Он машинально провёл ладонью по холодному подоконнику и подумал: «Ну вот и всё. Двадцать семь часов свободы».
Двадцать семь — потому что Лена обещала вернуться к обеду воскресенья. Подруга Света отмечала день рождения в загородном доме под Клином, «девичник без мужиков», как она выразилась по телефону. Костя тогда только хмыкнул в трубку:
— Ну давай, отдыхай. Я переживу.
Он действительно думал, что переживёт. Последние полгода они с Леной существовали в каком-то странном равновесии: не ссорились громко, но и не разговаривали по-настоящему уже давно. Секс случался примерно раз в пять недель, по расписанию, которое никто из них не признавал вслух. Разговоры сводились к быту, счетам, ремонту в ванной и к тому, кто заберёт посылку с Wildberries. Всё остальное будто выветрилось.
Поэтому когда Лена спросила: «Можно я останусь у Светки до завтрашнего обеда? Там компания будет, не хочу за рулём ночью», — Костя ответил почти радостно:
— Конечно. Отдыхай.
Он даже сам собрал ей небольшую сумку, пока она красила ресницы в ванной. Положил любимые чёрные леггинсы, тёплый свитер, зубную щётку, крем для рук, который она вечно забывала. Лена вышла, чмокнула его в щёку сухими губами и сказала:
— Спасибо, что не устраиваешь сцен.
— А должны быть сцены? — спросил он, стараясь, чтобы голос звучал легко.
Она только пожала плечами и ушла.
Костя закрыл дверь, постоял в тишине прихожей и вдруг почувствовал, что в квартире стало слишком много воздуха. Он включил телевизор просто для фона, открыл пиво, сел на диван и через сорок минут понял, что смотрит рекламу кредитов уже третий круг. Тогда он встал, пошёл в спальню и лёг на её сторону кровати. Подушка пахла её шампунем — что-то кокосовое и приторно-сладкое. Он уткнулся в неё лицом и неожиданно для себя прослезился. Не от горя, а от какой-то тупой, необъяснимой обиды на самого себя.
«Да что со мной не так?» — подумал он и тут же ответил сам себе: «Всё со мной так. Просто я устал притворяться, что мне комфортно в этом болоте».
Он пролежал так минут сорок, потом встал, умылся и решил, что будет жить эти сутки максимально по-мужски: пицца, футбол, виски, сон поперёк кровати. Всё как в старые добрые времена до брака.
Но в половине двенадцатого ночи ему написал Дима.
Дима — бывший одногруппник, тот самый, который всегда был «душой компании» и которого Лена терпеть не могла. Сообщение пришло в телеграм:
«Костян, ты где? Мы тут в «Скворечнике» сидим небольшой компанией. Приезжай, пива холодного море, шашлык на гриле ещё тёплый.
Костя посмотрел на экран и почувствовал, как внутри что-то шевельнулось. Просто острое желание доказать самому себе, что он ещё живой.
«Еду», — написал он и через двадцать минут уже сидел в такси.
В «Скворечнике» было шумно, прокурено и тепло. Дима встретил его у входа, обнял через плечо, сунул в руку высокую кружку «Пльзеньского».
— А я уж думал, ты совсем под тапок лёг, — засмеялся он. — Где Ленка?
— У подруги на дне рождения. До завтра.
— Ооо, значит, мальчишник официально открыт!
Компания оказалась небольшой, но шумной: Дима с новой девушкой Катей, их общий знакомый Стас с женой, ещё один парень по имени Влад, которого Костя видел второй раз в жизни, и две подруги Кати — обеих звали Маша. Одна была длинноволосая брюнетка с очень громким смехом, вторая — коротко стриженная блондинка с усталыми глазами и неожиданно красивой линией шеи.
Костя пил пиво, потом перешёл на виски, потом снова на пиво. Разговоры текли лениво и весело: кто-то вспоминал студенческие пьянки, кто-то рассказывал свежий анекдот, Стас пытался всех уговорить поехать утром на рыбалку. Костя почти не участвовал, но ему было хорошо. Просто хорошо сидеть среди людей, которые от него ничего не ждут.
В какой-то момент длинноволосая Маша подсела к нему ближе и спросила:
— А ты почему молчишь? У тебя такой вид, будто тебя только что из тюрьмы выпустили.
Костя усмехнулся.
— Почти угадала. Из семейной.
Она рассмеялась, но не обидно.
— А я думала, ты из тех, кто «жена — святое».
— Жена — это святое, — согласился он. — Но я, оказывается, не святой.
Маша посмотрела на него внимательно, потом отпила из своего бокала и сказала тише:
— Знаешь, я тоже недавно вышла из похожего. Три года брака, а потом поняла, что живу с чужим человеком. Страшно было уходить. Ещё страшнее — остаться.
Костя кивнул. Ему вдруг захотелось рассказать ей всё: и про то, как Лена полгода назад перестала смеяться над его шутками, и про то, как он заметил, что она начала краситься даже по субботам, хотя раньше ходила дома в трениках и без лифчика, и про то, как сегодня она уехала и он впервые за долгое время почувствовал себя не хозяином, а постояльцем в собственной жизни.
Но вместо этого он просто сказал:
— Иногда кажется, что проще притворяться, чем разбираться.
— Проще, — согласилась Маша. — Но потом приходит момент, когда притворяться уже больнее, чем правда.
Они замолчали. Костя вдруг заметил, что музыка стала тише, а люди вокруг как будто растворились. Остались только они вдвоём за этим деревянным столом, заваленным пустыми бокалами и тарелками с недоеденными крылышками.
Потом Маша спросила:
— Хочешь выйти покурить?
— Я не курю.
— Я тоже. Просто выйти.
Они вышли на улицу. Ночь была неожиданно тёплой для начала марта. Маша прислонилась к стене, скрестила руки на груди и посмотрела на него.
— Ты красивый, когда не улыбаешься, — сказала она вдруг.
Костя растерялся.
— Это комплимент или издёвка?
— Комплимент. Когда ты улыбаешься, ты похож на всех остальных. А когда молчишь и смотришь куда-то в сторону — ты другой.
Он не знал, что ответить. Поэтому просто шагнул ближе и поцеловал её.
Это был не страстный порыв. Это было медленно, осторожно, почти вопросительно. Маша ответила сразу, без удивления, будто ждала именно этого. Они целовались долго, стоя у кирпичной стены за углом летней террасы, пока кто-то не вышел из дверей и не крикнул:
— Эй, голубки, вы там живы?
Они отстранились, засмеялись, вернулись внутрь. Но что-то уже изменилось.
После этого вечеринка покатилась быстрее. Виски лился рекой, Дима включил колонку погромче, кто-то начал танцевать прямо между столами. Костя с Машей больше не разговаривали — они просто были рядом. Иногда она касалась его руки, иногда он поправлял прядь волос, упавшую ей на лицо. Всё было легко и страшно одновременно.
В три часа ночи Дима объявил, что едет домой, потому что завтра у него «ответственный понедельник». Стас с женой тоже собрались. Маша посмотрела на Костю и спросила тихо:
— Ты как?
— Не знаю, — честно ответил он. — А ты?
— Я тоже не знаю. Но я не хочу сейчас домой.
Они вышли вместе. Такси поймали быстро. Костя назвал свой адрес — не потому, что решил её к себе вести, а просто потому, что не знал, что ещё сказать. Маша не возражала.
В лифте они снова поцеловались. На этот раз уже не осторожно.
Дома было темно и тихо. Костя включил только бра в коридоре. Они стояли посреди прихожей, обнимались и молчали. Потом Маша вдруг отстранилась и сказала:
— У тебя пахнет её духами. На подушке.
Костя замер.
— Да, — сказал он. — Это её сторона кровати.
Маша кивнула, как будто именно этого ответа и ждала.
— Тогда давай на диване, — сказала она спокойно. — Я не хочу её места.
Они легли на диван в гостиной. Одежда падала на пол медленно, без суеты. Ничего особенного не происходило — просто двое взрослых людей, которым вдруг стало очень нужно прикосновение другого человека. Никаких клятв, никаких признаний в любви. Только тепло кожи, дыхание в шею и ощущение, что в этом моменте нет прошлого и нет будущего.
Утром Костя проснулся первым. Маша спала, свернувшись калачиком, положив ладонь ему на грудь. Он смотрел на неё и думал: «Что я наделал?»
Ответа не было.
В 9:42 пришло сообщение от Лены:
«Доброе утро. Мы вчера хорошо посидели, сегодня до обеда ещё побудем, часам к 2–3 буду дома. Купить тебе что-нибудь по дороге?»
Костя смотрел на экран и чувствовал, как внутри всё холодеет.
Он написал:
«Не надо ничего. Езжай спокойно. Жду».
Потом он разбудил Машу. Она открыла глаза, улыбнулась сонно и спросила:
— Уже утро?
— Да. И скоро придёт моя жена.
Маша села, потянулась, собрала волосы в пучок.
— Ясно.
Она не стала устраивать сцен, не стала спрашивать «а что теперь?». Просто оделась, умылась, взяла сумочку и сказала:
— Спасибо за ночь. Она была настоящая.
Костя проводил её до двери. На пороге она обернулась:
— Если вдруг решишь, что хочешь ещё раз… не притворяться — напиши. Но только если правда захочешь.
Он кивнул.
Дверь закрылась.
Костя вернулся в гостиную. Диван был смят, на полу валялась одна серёжка — маленькая серебряная капелька. Он поднял её, повертел в пальцах и положил в карман джинсов.
Потом пошёл на кухню, включил кофеварку и сел за стол. В голове крутилась одна и та же мысль:
«Я ведь мог просто посмотреть футбол и лечь спать. Мог».
Но он не смог.
В 14:17 ключ повернулся в замке.
Лена вошла, раскрасневшаяся, с лёгким запахом леса и костра в волосах. В руках — пакет с пирожными и бутылка вина.
— Привет, — сказала она улыбаясь. — Скучал?
Костя посмотрел на неё долго, очень долго.
— Скучал, — ответил он наконец.
И это была правда.
Но не вся.
Он встал, подошёл, обнял её. Лена прижалась к нему, уткнулась носом в шею.
— Хорошо, что ты дома, — прошептала она.
Костя закрыл глаза.
В кармане джинсов тихо звякнула чужая серёжка.
Он не знал, выбросит ли он её когда-нибудь.
И не знал, расскажет ли когда-нибудь правду.
Но в тот момент он просто держал жену за плечи и думал:
«Как же страшно жить, когда начинаешь чувствовать».