Девятая рота
Глава тринадцатая
Проснулся Лёнька от того, что шторку на его койке резко отдёрнули и голос Василия известил:
— Хорош дрыхнуть, Лёнь. Пора на завтрак.
У с трудом разлепившего глаза Лёньки сил хватило лишь на то, чтобы прохрипеть:
— Ага, сейчас.
Приподняв голову, он посмотрел в задраенный иллюминатор, где увидел разбегающиеся от форштевня тёмно-голубые воды, бликующие на подволоке каюты.
Потянувшись и сладко зевнув, спрыгнул с койки на палубу, покрытую прохладным линолеумом, и подошёл к умывальнику, где уже чистили зубы Сергей с Мишей.
— Здорово, мужики, — поприветствовал он своих друзей, на что те что-то невнятно промычали в ответ.
Умывшись, парни направились в столовую.
Там смотрелось всё чинно и благородно. Матросы и мотористы, увлечённые завтраком, в основном молчали. Завтрак проходил в тишине, если это можно называть тишиной, потому что из-за переборки доносился басовитый гул работы главных двигателей, да буфетчица с дневальной вежливо отвечали позавтракавшим матросам «На здоровье» или «Пожалуйста».
Стол практикантов пустовал, наверное, парни из их группы позавтракали намного раньше, оставив посередине стола ополовиненную кастрюлю с манной кашей.
Василий, взглянув на наручные часы, поторопил Лёньку:
— Давай быстрее мечи, а то через пятнадцать минут надо уже на разводке быть.
Лёнька хоть и плохо представлял, что такое разводка, но понял, что рассусоливать времени нет.
Навалив себе полную тарелку каши и намазав существенным слоем масла ломоть хлеба потолще, он принялся всё это уплетать.
Василий с Серёгой и Мишей метали ложками с такой же скоростью.
Покончив с завтраком, они, чуть ли не бегом вернулись в каюту, переоделись в рабочую одежду и так же бегом примчались в раздевалку.
Там уже сидели мотористы, выдувающие из себя клубы дыма и остальные курсанты, пристроившиеся на свободных местах.
Лёнька из-за едкого и вонючего дыма сизыми облаками, витавшими под подволоком, не зашёл в раздевалку, а остался стоять у комингса двери. Так вонь до него не доходила из-за хорошей вытяжной вентиляции, включённой в курилке-раздевалке.
Ждать пришлось недолго. Через пару минут подошёл второй механик. Проходя мимо Лёньки, он хлопнул его по плечу.
— Стоишь? – задал он вопрос мимоходом.
— Угу, — промычал в ответ Лёнька.
— Ну стой, стой, — ухмыльнулся второй механик. – Никуда не уходи. У меня для тебя есть особая работёнка, — и прошёл к мотористам, где, удобно устроившись на одной из скамеек, принялся объяснять каждому предстоящую работу на сегодняшний день.
Курсантов он загнал в туннели гребных валов, где им предстояло очистить от грязи все льяла, затем их замыть и покрасить, а после наведения там порядка, выкрасить плиты переборки и подволоки.
Посмотрев на скисшие физиономии однокурсников, Лёнька не приметил на них ни тени восторга от полученной работы, а наоборот, они казались поникшими, скисшими и недовольными. Но вникнуть в потерянную бодрость духа курсантов, витавшую среди них после вчерашней моточистки, ему не удалось, потому что Николай Васильевич подошёл к нему лично и позвал за собой:
— Ну что, друг мой сердечный, пошли. Покажу я тебе, чем тебе предстоит заняться сегодня. — И, усмехнувшись, добавил: — Конечно, там интегралов не будет, но тебе и без них скучать не придётся.
Махнув рукой, чтобы Лёнька следовал за ним, открыл дверь машинного отделения и вошёл в него.
Лёнька двинулся следом. В лицо ему сразу ударил поток горячего воздуха, пропитанного запахами масла, топлива и ещё чем-то таким, к чему он ещё не привык, а от басовитого гула работающих главных двигателей и свиста турбин у него моментально заложило уши. Он попытался их «продуть», но этого у него не получилось, да и задерживаться он не мог, так как пришлось поспевать за быстро идущим вторым механиком.
А тот поднялся к котлам, где их встретил улыбающийся Колян.
Второй механик, махнул ему рукой в знак приветствия и прошёл мимо, не обращая внимания на телодвижения Коляна типа книксенов и низких приседаний.
Поднявшись на пару трапов вверх, Николай Васильевич толкнул «броняшку» и, распахнув её, вышел наружу.
Наружный свет, вырвавшийся из двери, ослепил Лёньку, но, справившись с мимолётным ослеплением, он вышел вслед за вторым механиком и оказался на небольшой площадке размером метр на полтора, огороженной леерами, с идущим вниз на шлюпочную палубу железным трапом.
— Вот тебе и работёнка будет на сегодня, — указав себе под ноги, негромко проговорил Николай Васильевич.
— А чё делать-то надо? — не понял его Лёнька.
— «Чё делать, чё делать?» – передразнил его второй. – Ржавчину оббить всю надо на площадке и трапе, да закрасить всё соответственно.
— А-а-а, — протянул Лёнька, хотя, как это делать, понятия не имел.
Второй, посмотрев на застывшего от поступившей информации Лёньку, удивился:
— А что тут делать-то? Делов-то тут до обеда и только. Справишься! — И от души хлопнул Лёньку по плечу, чтобы подбодрить его.
Но, увидев, что тот всё так же обалдело смотрит по сторонам, посоветовал:
— А ты тут волынку не тяни, а сгоняй к точиле, возьми у него рашкетку, кирку да приступай. Когда закончишь оббивку, спроси Коляна и он даст тебе кисточку с краской. Я ему дня три назад бадейку с краской давал, чтобы он под форсункой плиты покрасил. Так что и палубная зелень, и грунтовка у него есть. Дерзай! – Второй механик по-доброму улыбнулся и ушёл.
А что оставалось делать Лёньке? Надо выполнять приказание. Это второму просто сказать: «Пойди к точиле». А где его найти, точилу этого? Пришлось Лёньке спуститься в котельную и обратиться к Коляну.
— Слышь, Коль, — осторожно подошёл к нему Лёнька.
Но Коляна как будто подменили. Сейчас он представлял из себя вальяжного, озадаченного сибарита.
Изображая из себя суперзанятого человека (Колян в это время подпитывал вручную котёл), он даже не посмотрел на Лёньку, потому что не сводил взгляда с водомерного стекла.
Видя, что до разума Коляна ему не достучаться, Лёнька гаркнул ему в ухо:
— Где точилу найти? Второй мне сказал, чтобы я у него рашкетку с киркой взял.
Это возымело действие и, поморщившись от Лёнькиного крика, Колян недовольно, потряхивая мизинцем в ухе, крикнул в ответ:
— Чё пристал? Не видишь, что ли, что я занятый? Иди в токарку и там его ищи, чё ты до меня доколупался? Он обычно там ошивается, когда его второй не прессует. Там и прохладнее, и тише не то, что здесь, — Колян показал рукой куда-то по сторонам, хотя в котельном отделении стояла относительная тишина. Сюда почти не доносился звука от работы главных двигателей и не приходилось кричать, как внизу.
Где та токарка, Лёнька только примерно догадывался, но, чтобы не ударить перед Коляном в грязь лицом, не стал у него переспрашивать, а пошёл в самый низ машинного отделения.
В дизель-генераторном отделении нашёл токарную мастерскую, где токарь с полным сознанием дела и невероятной серьёзностью смотрел на струйку дыма от вновь прикуренной папиросы.
Услышав просьбу Лёньки, да ещё и переданную «самим» вторым механиком, он без слов полез в шкаф и достал необходимый инструмент.
Инструментом с интригующим названием «рашкетка» оказалась обычная металлическая пластина, заточенная с обеих сторон, один конец которой загибался под девяносто градусов. Киркой называлась не та кирка, которой Лёнька долбал канавы в стройотряде, а лёгкий молоток с заточенными, как у зубила, обеими ударными местами.
Вынув инструмент из шкафа, токарь по-деловому осмотрел его, подправил на точильном станке и вручил Лёньке со словами:
— На, пользуйся, а затупятся, приходи, я их подправлю. Ну а если меня не будет, то сам наточи. Сможешь? – испытующе посмотрев на нового практиканта.
— Смогу, — кивнул Лёнька, всем своим видом подтвердив, что это для него плёвое дело.
— Тогда смотри… — И точила показал Лёньке, как включается и выключается точильный станок. – Только обязательно стекло опускай, прежде чем обточку начнёшь, — предостерёг он и выдал очки. – В них работай, а то без глаз можешь остаться. Окалина – мерзкая вещь, — поморщился он. – Если в глаз попадёт, то глазу могут и кранты присниться.
Выслушав напутствие токаря, Лёнька поднялся на площадку, где ему предстояло наводить порядок.
В белой фланке с голубым откинутым гюйсом, найденной в одном из пустых кубриков одиннадцатой роты, Лёнька принялся оббивать ржавчину обивочным молотком.
На глаза, по совету токаря, надел очки, но через пять минут они начали запотевать, а отбитые куски ржавчины лететь в лицо и забивать стёкла. Из-за этого Лёнька вообще перестал видеть, куда бьёт молотком.
От работы ему стало жарко, и он весь покрылся потом, хотя его овевал свежий утренний ветерок. Но солнце припекало всё сильнее и светило точно в затылок. Пот начал заливать глаза, проникая через уплотнения очков и Лёньке постоянно приходилось то стирать его рукавом фланки, то протирать очки. В конце концов такое издевательство над собственной личностью ему надоело, и он снял очки.
Работать стало легче, но глаза приходилось держать постоянно прищуренными, чтобы отлетающая окалина через ресницы не попадала в глаза.
Колотил он по площадке со всем старанием, да так колотил, что вся ржавчина летела на белую фланку, вскоре превратившуюся в коричневую. Если фланка приняла такой непрезентабельный вид, то Лёнька представлял, какого цвета теперь у него лицо.
На пятачке, который ему предстояло привести в божеский вид, ржавчина оказалась такой толщины, что с первого удара молотка она не отбивалась. Приходилось по одному и тому же месту колотить по десять, а то и более раз. Ржавчина оказалась многослойной и с трудом поддавалась оббивке, а грохот от Лёнькиной работы стоял невероятный.
Он представил себе ощущения людей, живущих под этой площадкой. Но никто не вышел и не послал его подальше с этим долбежом, хотя прекрасно представлял себе все эпитеты и метафоры, изливаемые на него жильцами этих кают.
Но, как Лёнька ни старался, оббить площадку от ржавчины до обеда ему не удалось.
Здор перед вахтой зашёл проведать его и остался недоволен тем, как медленно продвигается работа.
От увиденного, он поджал губы и, недовольно покрутив головой, пробормотал:
— Да, дорогой ты мой, на кусок хлеба ты сегодня не заработал, — и, демонстративно отвернувшись, ушёл вниз в машинное отделение.
Как Лёньке объяснил Васька, второй механик нёс вахту с двенадцати до шестнадцати. С восьми до обеда у него рабочий день, поэтому он всегда держал курсантов и ремонтную бригаду в течение дня под постоянным контролем. Ночную вахту стоял второй-второй механик или, как его обычно называли, двадцать второй.
От оббитой ржавчины Лёнька стал грязный, как чушка, ведь лицо он не прикрыл.
Васька, увидев вернувшегося в каюту Лёньку, когда тот пришёл умыться и переодеться перед обедом, даже расхохотался:
— Где это тебя носило?! Мы-то, понятно, из льял грязюку таскали, а тебя же Здор на палубу потащил, на солнышко. Я уж думал, что ему интеллигентную работу поручили и он где-то сидит и каракули выводит, а он — смотри-ка на него! Грязнее последнего свинтухана!
— Да в гробу я видал такое солнышко! – в сердцах ругнулся Лёнька. – Лучше бы я вместе с вами льяла чистил, чем на солнышке и ветерке прохлаждался.
Он кое-как отмылся, а после обеда, несмотря на то что у курсантов рабочий день до двенадцати часов, продолжил оббивку и закрасил вначале грунтом, а потом уже и зеленью так «полюбившуюся» ему площадку с трапом.
После вахты Здор опять проверил результаты Лёнькиной работы.
Увидев перепачканного Лёньку и то, что он закрасил площадку и убрал со шлюпочной палубы ржавчину, отлетевшую во время оббивки, похвалил его:
— А я уж подумал, господин-товарищ интеллигент, что тебя придётся тыкать, что щенка, во все дыры, а ты тут сам сообразил, что порядок на палубе надо навести. Молодец, что тебе сказать.
От похвалы Лёньке стало приятно, потому что в последнее время он что-то нечасто слышал подобные слова в свой адрес.
Довольный от проделанной работы и похвалы второго механика, он вернулся в каюту, умылся и подошёл к Мише.
Ему хотелось побольше узнать о судне, об его устройстве, но Миша как-то холодно отреагировал на его желание.
— Да успеешь ты всё это и изучить, и посмотреть. Целый месяц ещё впереди. Давай лучше в «тысячу» сыгранём, — неожиданно предложил он.
— А я не умею, — Лёнька наивно уставился на Мишу.
— Как не умеешь?! – Миша, шокированный таким ответом, обалдело смотрел на Лёньку: — В «тысячу»? И не умеешь? – уточнил он.
— Не-а, не умею… — подтвердил Лёнька.
— Так чем же ты тогда два года в училище занимался? – полнейшее изумление отобразилось на Мишином лице.
— Как чем? – теперь уже пришла пора удивится Лёньке. – Учился, в спортроте спортом занимался. Некогда мне было в «тысячу» шпилиться.
Услышав их разговор, в него вмешался Василий.
— И чё и по девкам даже не шастал? – с усмешкой бывалого ловеласа хитро посмотрев на Лёньку.
— Ну, не то, чтобы не шастал… — Лёньке не понравился тон, которым Василий отозвался о девушках. – Были знакомые девчонки. На танцы к нам в училище приходили, а одна даже так доколупалась, что еле отвязался от неё. Но в «тысячу» времени научиться не было. — Лёнька уже со смехом развёл руками. – Как-то это не принято у нас было — в карты играть.
— Что, вообще ни во что не можешь играть? – Удивление с лица Василия так и не сходило.
— Почему? – пожал плечами Лёнька. – Могу. В «буру» играли, в «очко» … Но это ещё в школе было …
— А в преф могёшь? – не отставал Василий.
— Не, — ухмыльнулся Лёнька. – В преф не могу. Парни у нас из первой группы играли, но я в него что-то не врубился. Слишком долго эта игра идёт. А я люблю, чтобы раз – и квас, — попытался пошутить Лёнька.
— Так, — решительно заявил Василий, – всей нашей каютой берём обязательство, чтобы Лёньку научить играть в «тысячу». Как, мужики? – обратился он за поддержкой к Серёге с Мишей.
— А чё, — усмехнулся Миша, перетасовывая колоду карт, – давай. Но для начала попробуем, как Лёнька в «очко» сыграет.
— Давай, — согласился Лёнька. – Всё равно делать нечего.
Решили играть на раздевание, так как посчитали, что на деньги играть не стòит.
Сели играть вчетвером, но когда Василий остался в одних трусах, а у Серёги с Мишей остались только носки, то всеобщим голосованием решили игру прекратить и начать учить Лёньку играть в «тысячу».
Так и провели этот первый Лёнькин вечер на судне в рейсе.
Конец тринадцатой главы
Полностью повесть «Девятая рота» можно найти на сайте:
https://ridero.ru/books/devyataya_rota/