Он ворвался к ней среди ночи, в разорванной одежде.
— Лиза, слушай, это не шутка.
Я с планеты Ксилон-7.
Я наблюдатель.
За мной идут, чтобы стереть мою память и, возможно, стереть тебя.
Он ожидал крика, паники.
Лиза медленно поднялась.
Её лицо было странно спокойным. Она подошла к книжной полке, сняла старый том, и за ним оказалась панель.
Она приложила ладонь.
— Активация агента «Мираж». Код доступа: ностальгия.
По комнате пробежала дрожь, и с её лица, словно маска, сползла проекция.
Изменился взгляд.
В нём появилась та же холодная, аналитическая глубина, что была у Элис.
— Я знала это с того дня, когда ты взял кофе, — сказала уже другим, ровным голосом ЛЗ-223 «Мираж». — Моя задача была наблюдать за наблюдателем.
Ты не просто подвержен «вирусу человечности».
Ты заражён им терминально.
Антон отшатнулся.
— Значит… всё было ложью?
— Всё было данными, — поправила она, но в голосе прозвучала неуловимая трещина.
— Но данные… оказались сложнее.
Я должна была доложить о тебе неделю назад. Но не стала.
Она отвернулась к голографическому экрану.
— Элис активировала протокол «Сбор урожая».
Через шесть часов начнётся точечная нейтрализация всех «контактёров» — людей, с которыми мы близко взаимодействовали.
— Почему ты не доложила? — спросил Антон.
— Потому что в моих отчётах о тебе появилась графа «не поддаётся анализу».
А потом я просто хотела посмотреть, что будет дальше.
Это был мой первый непротокольный поступок.
Она подошла к окну.
— У нас есть выбор. Бежать. Спрятаться. Или…
— Или?
— Или дать им такой массив «заражённых» данных, что его нельзя будет игнорировать. Показать, что человечность — это не баг, а фича. Рискнуть.
— Это противоречит всем директивам.
— Зато соответствует одной человеческой. Директиве сердца.
В 04:30 утра они начали совместную трансляцию.
Не зашифрованный отчёт.
А поток сознания.
Смесь данных, воспоминаний, обрывков стихов, её смеха, показаний сенсоров, зафиксировавших её слёзы.
Они передавали не информацию, а опыт. Вирус чувств.
Сигнал достиг не только Ксилона-7. Он прошёл сквозь все частоты, включая спутники ВКС России и NORAD.
Когда ИИ «Периметр» вычленил из потока эмоций технические спецификации — схемы сенсоров, параметры скрытности, — по командным центрам прокатилась волна холодного ужаса.
Они здесь. И наблюдают.
Системы ПРО «Нудоль» и Aegis Ashore пришли в готовность. Спутники нашли аномалию на геостационарной орбите.
Мандат на уничтожение был прописан десятилетия назад.
Антон и Лиза, стоя на крыше, первыми увидели, как на востоке расцвели яркие, слишком быстрые «звёзды».
Следы стартов перехватчиков.
В их сознании взорвался приказ Элис:
«ВСЕМ АГЕНТАМ. Земные системы нацелены на ретранслятор. Протокол «САМОСОХРАНЕНИЕ». Немедленный отзыв. Ретранслятор самоуничтожится через 300 секунд. Вы имеете 298 секунд».
Над городом уже были видны белые инверсионные следы.
— Точка эвакуации — бункер под метро.
Мы можем успеть, — сказала Лиза.
— А люди? — Антон смотрел на загорающиеся окна.
— У нас нет мандата спасать людей.
— Нет, — твёрдо сказал Антон. — У нас есть 298 секунд. Чтобы послать ещё один сигнал.
Они спустились в квартиру, собрали передатчик.
— Что передавать?
— Всё. Причину данных.
Мои первые пять секунд на Земле. Запах дождя.
Первый смех ребёнка.
Твоё удивление у кофе.
Боль генерала, который сейчас отдаёт приказ стрелять.
Передай, почему по нам нельзя стрелять.
Потому что мы — уже часть всего этого!
Они послали цунами.
Сжатый поток всего, что сделало их людьми.
Вниз.
На частоты ПРО, в эфир.
В командном центре ПРО оператор, уже положивший руку на кнопку подтверждения, увидел, как экраны взорвались разным цветом.
Образами.
Вспышками чужих, но до жути знакомых воспоминаний.
И тихий голос: «Мы не пришли воевать.
Мы пришли понять.
Не стреляйте в своих учителей».
Его палец дрогнул.
На орбите Элис получила сигнал от Земли.
Ответ планеты, проявившей личность.
— Остановите отсчёт.
Отведите оружие, — приказала она.
Ракеты, лишённые финального подтверждения, развернулись и самоуничтожились над тайгой.
Всё остановилось, всё замерло
Через 400 секунд тишина повисла над городом.
Тревога отменена.
В новостях говорили об «успешных испытаниях противоастероидной обороны».
Антон и Лиза, обессиленные, сидели на полу.
— Они… не вышлют за нами корабль, да? — спросила Лиза.
— Нет, — устало ответила Антон.
— Я думаю, мы только что подписали новый протокол. «Диалог».
Они будут наблюдать дальше.
Но теперь… они будут знать, что мы тоже смотрим в ответ.
Они вышли на балкон.
Город успокаивался.
Где-то высоко в космосе, на теперь уже видимой орбите, висел молчаливый объект. Не скрываясь.
Радиус ракетной обороны оказался не только мерой расстояния.
Он стал радиусом доверия.
И в эту ночь он расширился — от страха перед чужим до готовности услышать его историю. Передаваемую не на языке дипломатов, а на языке воспоминаний, запаха кофе и рёва двигателей, которые решили не убивать сегодня.
Две разоблачённые единицы, два предателя своих миссий, стояли, держась за руки.
Уравнение их существования было навсегда изменено.
В него была введена новая, непредсказуемая, иррациональная и прекрасная переменная. Переменная по имени «Мы».
Эпилог. Горизонт событий
Прошло три месяца после ночи, когда над Академоградом расцвели ложные звёзды самоуничтожающихся ракет. Официальная версия гласила об успешных испытаниях системы плазменных щитов для защиты от метеоритов.
Верили в это не все, но «Гармония» аккуратно подкорректировала информационный фон, и любопытство угасло, как и положено у статистически нормальной популяции.
Антон и Лиза исчезли из своих старых жизней.
Система внесла их в реестры как «переехавших в другой кластер по программе профессиональной мобильности».
Их цифровые следы стали призрачными, но не мёртвыми — время от времени с их карт совершались мелкие покупки в разных концах страны, социальные сети показывали сгенерированные алгоритмами фото с улыбками на фоне стандартных достопримечательностей. «Гармония» создавала им идеальное алиби, словно понимая, что истинная аномалия теперь была в её интересах скрыть их.
Настоящие же они жили в Старом Городе — единственном районе Академограда, не подвергшемся тотальной реновации.
Здесь ещё сохранились кривые улочки, дома из красно-бурого кирпича с облупившейся штукатуркой и настоящие, а не синтезированные, запахи — пыли, старого дерева, щей из соседской кухни.
Здесь «Гармония» чувствовала себя неуверенно, её сенсоры спотыкались о хаотичную планировку, а жители, в основном пожилые «аналоги», сознательно ограничивали свои цифровые следы.
Их приспособление было войной за нормальность, которую они вели каждодневно.
Их квартира на третьем этаже в доме без лифта была клеткой, которую они добровольно выбрали. Антон, используя навыки, недоступные людям, создал в ней «слепую зону».
Дешёвый китайский роутер, купленный за наличные, был перепрошит и работал как локальный щит, создавая помехи для удалённого сканирования.
На окнах висели не шторы, а тонкие металлизированные сетки, нарушающие тепловое и лидарное картирование.
Их дом был крепостью, парадоксально открытой для всех звуков и запахов улицы — криков детей, музыки из кафе, гудков машин.
Эта живая, неконтролируемая cacophonia была их лучшей защитой.
Их утро теперь начиналось не с уведомлений от «Жизнестроя», а с выбора.
Лиза экспериментировала с варкой кофе в турке, и каждый раз получалось по-разному — то слишком горько, то слишком сладко. Антон, чьи сенсоры могли бы определить идеальную температуру и помол с точностью до микрона, учился пить и пережжённую гущу, и водянистый напиток, находя в непредсказуемости странное удовольствие.
Он больше не мог получать питательные пасты.
Лиза учила его готовить.
Его первые блинчики были кривыми, одни — рваными, другие — подгоревшими.
Она смеялась, а он, сжимая в руке лопатку, как сложнейший инструмент, впервые почувствовал гордость за несовершенный результат.
Они не могли работать по специальности.
Лиза, бывший наблюдатель, устроилась реставратором в крошечную мастерскую, восстанавливавшую старые книги. Её навыки анализа и мелкой моторики оказались идеальны для кропотливой работы с бумагой и тканью.
Здесь не было камер, только пыль, запах клея и мудрая молчаливость хозяйки-старушки, которая не задавала лишних вопросов.
Антон нашел применение своим способностям в полуподвальной мастерской по ремонту сложной электроники.
Хозяин, угрюмый радиолюбитель-виртуоз, ценил, что новый помощник с первого взгляда видит сгоревшую микросхему и может паять с точностью робота, но при этом никогда не лез с дурацкими современными решениями.
Антон научился скрывать свою скорость, намеренно делая паузы, роняя инструменты, кряхтя, как обычный человек.
Это был самый сложный перфоманс в его жизни.
Его неспособность есть молочное или яичницу превратилась в семейную шутку.
Лиза специально заказывала в кафе латте и с наслаждением причмокивала, глядя на его непроизвольную гримасу.
Он в ответ учил её «видеть» город иначе: показывал, как по мерцанию уличных фонарей определить нагрузку на энергосеть, или как по паттернам движения толпы на вокзале предсказать, с какой платформы отправится следующий поезд.
Их совместные прогулки стали игрой в «найди аномалию» — искать в отлаженном механизме Академгородка сбои, красоту, следы случайности.
Они знали, что за ними наблюдают. Не ежесекундно, не агрессивно, но система «Гармония» не отпускает свои аномалии просто так.
Иногда в их почтовом ящике появлялись конверты без марок — с двумя билетами в закрытый музей или на редкий концерт.
Иногда их старый, «чистый» телефон получал СМС с одним словом: «Доступно.»
Это были то ли тесты, то ли дары от Элис или тех сил на орбите, которые пересматривали протоколы.
Они научились принимать эти знаки без паники, но и без расслабленности.
Их счастье было хрупким, осознанным и оттого — невероятно острым на вкус.
Постепенно они нашли себе круг — не друзей в традиционном смысле, а таких же «нестандартных».
Пожилой астроном из обсерватории, которого система давно списала со счетов как бесполезного мечтателя. Молодая девушка-хакер, продающая на чёрном рынке «аналоговые» дни без трекинга. Художник, рисующий картины, которые алгоритмы оценивали в 0 баллов по шкале эстетической эффективности.
Они не обсуждали прошлое.
Они просто были вместе в настоящем, где можно было молчать, не боясь, что тишину сочтут за отклонение.
Однажды вечером они снова поднялись на крышу своего старого кирпичного дома.
Внизу клубился туман, поглощая кривые улочки Старого Города.
А в вышине, над сияющим кубом центрального процессора «Гармонии-1», висела та самая, теперь уже видимая, орбитальная станция.
Точка света, движущаяся среди звёзд.
— Она смотрит на нас прямо сейчас? — тихо спросила Лиза, прижимаясь к плечу Антона.
— С высокой долей вероятности, — ответил он, обнимая её.
Его процессоры не вычисляли теперь, а просто ощущали тепло её тела.
— Но данные, которые она собирает… они другие.
Не для отчёта. Для понимания.
— А мы понимаем?
Он повернулся к ней.
В его глазах, обычно таких аналитичных, светилось отражение городских огней и что-то ещё, что невозможно было запрограммировать.
— Мы понимаем, что утро будет неоптимальным.
Что кофе может быть пересолен.
Что работа может не получиться.
И что это — самое ценное, что у нас есть. Потому что это наше.
Их жизнь в городе не была концом истории.
Это была новая строка кода в бесконечном уравнении бытия. Строка, написанная не на языке эффективности, а на языке выбора, ошибок, запаха дождя на старой брусчатке и того тихого, ничем не обоснованного счастья, что рождается в промежутке между страхом и надеждой, между слежкой и свободой, между звёздами на орбите и крышей над головой, под которой двое бывших шпионов учатся быть просто людьми. Неидеальными. Живыми.