Время превратилось в густую, вязкую субстанцию.На поверхности, в городе, разгоралась революция, подогреваемая всё новыми порциями компромата от Игната. В своём герметичном бункере задыхался от бессильной ярости олигарх Громов. А здесь, в глубине тайги, я вёл свою, самую главную битву. Битву с таймером на пульте управления печью. Оставалось меньше трёх часов. Температура в тигле достигла критической отметки в тысячу триста градусов. Ещё немного — и процесс станет абсолютно необратимым. Даже если бы я захотел, я не смог бы его остановить. Машина потребует своё сырьё.
Я наблюдал за Громовым через камеры его собственного бункера, доступ к которым получил Нейрон. Олигарх метался по своему роскошному кабинету, как тигр в клетке. Он опрокинул стол из цельного куска мрамора, разбил о стену коллекционную бутылку виски, стоившую как небольшой автомобиль. Его охрана, четверо амбалов в дорогих костюмах, растерянно жались по углам, не решаясь подойти к обезумевшему боссу. Они тоже чувствовали, как с каждой минутой воздух становится всё более тяжёлым и спёртым.
Он несколько раз подходил к терминалу экстренной связи, брал трубку, но потом с яростью бросал её обратно. Признаться, покаяться, унизиться перед всем миром — для него это было равносильно смерти. Он всё ещё надеялся на чудо, на то, что его люди снаружи что-то предпримут. И он не ошибся. Громов был не из тех, кто держит все яйца в одной корзине. Его официальная служба безопасности была заперта вместе с ним, но у него была и другая армия. Неофициальная. Частная военная компания, состоящая из бывших спецназовцев и наёмников, прошедших через «горячие точки». Безжалостные, прекрасно обученные и оснащённые псы войны, которых он использовал для самой грязной работы. И сейчас эта стая шла по моему следу.
— Командир, у нас движение! — голос Филина по рации был напряжён, но спокоен. Он вернулся на объект со своей группой сразу после выполнения задания в городе. — Три тяжёлых внедорожника и два грузовика, без номеров. Движутся по лесовозной дороге. Расстояние — пятнадцать километров. Судя по скорости и отсутствию попыток замаскироваться, они знают, куда едут. Это его личная гвардия.
Я вывел на главный экран изображение с камер дальнего наблюдения, установленных на подступах к объекту. Ночная оптика выхватила из темноты колонну машин. Они не ехали — они летели, вздымая тучи грязи.
— Сколько их? — спросил я.
— По тепловизору — от тридцати до сорока человек. Все в полной боевой экипировке. Вооружены до зубов, похоже на натовские образцы.
Сорок профессиональных наёмников против моих девяти санитаров. Соотношение сил было не в нашу пользу. Но они шли на мою территорию, в мой дом. А здесь стены помогали.
— Филин, — скомандовал я, — активировать протокол «Периметр». Всем занять позиции согласно схеме «Заслон-3». Основная задача — не дать им прорваться к шлюзу. Замедлить их, измотать, заставить заплатить за каждый метр этой земли. Огонь на поражение разрешаю. Это больше не игра.
— Принято, командир.
Я видел, как на тактической карте объекта девять зелёных точек рассредоточились, занимая заранее подготовленные и пристреленные позиции. Снайперские гнёзда на замаскированных вышках. Пулемётные точки в бетонных дотах. Минные поля направленного действия на подъездных путях. Объект семнадцать строился не только как научный центр, но и как неприступная крепость. И сегодня этой крепости предстояло выдержать первую в её истории осаду.
— Нейрон, — обратился я к хакеру, — глуши любую связь в радиусе десяти километров. Они не должны иметь возможности координировать свои действия с кем-либо извне. Пусть почувствуют себя в полной изоляции.
— Уже сделано, — ответил тот. — Эфир чист. Они одни во всей этой тайге.
Я встал из-за пульта. Сидеть в операторской, пока мои люди готовятся к бою, я не мог. Это было не в моих правилах. Я открыл оружейный сейф, который стоял в углу. Внутри, в идеальном порядке, лежал мой старый друг — укороченный автомат, специальный ВАЛ с антепульсным глушителем и несколько магазинов с бронебойными патронами. Я проверил оружие, надел лёгкий бронежилет и тактический шлем с гарнитурой. Инженер-технолог снова превратился в солдата.
— Нейрон, ты остаёшься здесь, — сказал я, направляясь к выходу. — Держи связь и следи за печью. Если со мной или Филином что-то случится, и ты поймёшь, что мы не удержим объект, активируй протокол «Аннигиляция». Код доступа — день рождения Маргариты.
Нейрон побледнел. Он знал, что это за протокол. Полная разгерметизация реактора. Это превратит всю эту территорию в выжженную радиоактивную пустыню на сотни лет вперёд. Никто не выйдет отсюда живым. Ни мы, ни они. Это был мой последний аргумент. Мой ультиматум самой судьбе.
— Я понял, командир, — тихо сказал он.
Я вышел наружу, на бетонную площадку перед шлюзом. Ночной воздух был холодным и свежим. Пахло дождём и хвоей. Вдалеке уже слышался нарастающий рёв моторов. Они приближались. Я занял позицию за бетонным блоком, откуда открывался прекрасный вид на единственную дорогу, ведущую к воротам. Филин и ещё двое бойцов были рядом. Остальные рассредоточились по флангам. Мы были готовы.
В наушнике раздался щелчок. Это был Филин.
— Командир, они в зоне действия. Пятьсот метров.
— Подпускаем ближе, — ответил я, глядя в ночной прицел своего автомата. — Пусть въедут в самое пекло. Работаем по моей команде.
Я видел их. Головной внедорожник замедлил ход. Его фары шарили по старому бетонному забору, пытаясь найти слабое место. Они ещё не знали, что уже находятся в ловушке. Я навёл перекрестье прицела на водителя. Мой палец легко лёг на спусковой крючок. Сердце билось ровно и мощно, как дизельный генератор. Страха не было. Была только холодная, кристально чистая определённость. Сегодня ночью эта земля будет удобрена. А в печи, глубоко под нами, температура достигла полутора тысяч градусов. Она была готова принять своё подношение.
Рёв моторов стал оглушительным. Фары головного джипа били прямо в глаза, превращая бетонную стену перед нами в залитую призрачным светом сцену. Наемники Громова действовали нагло и самоуверенно. Они считали, что их численное и техническое превосходство — решающий фактор. Они не знали, что на этой сцене режиссёром был я.
Головная машина остановилась в ста метрах от ворот. Из неё высыпали четверо бойцов в тяжёлой экипировке. Их движения были отточенными и профессиональными. Они рассредоточились, взяв под прицел периметр. Остальные машины подтянулись следом, выстраиваясь в боевой порядок. Из центрального бронированного грузовика вышел их командир — высокий, широкоплечий мужчина, лицо которого скрывала балаклава. Он осмотрелся, а затем поднял руку с рацией. Он пытался вызвать кого-то, но в ответ была лишь тишина мёртвого эфира. Нейрон делал свою работу.
Замешательство на их лицах длилось всего несколько секунд. Профессионалы быстро адаптируются. Командир отдал какой-то короткий приказ жестами, и двое бойцов с гранатомётами вышли вперёд, целясь в ворота. Они решили не тратить время на поиски входа. Они решили сделать свой собственный.
— Сейчас, — прошептал я в микрофон гарнитуры. — Я ждал идеального момента. Когда они все сгруппируются, когда их внимание будет сосредоточено на одной точке. Когда они будут максимально уязвимы.
Командир наёмников взмахнул рукой, и в этот самый миг я отдал приказ:
— Огонь!
Ночь взорвалась. Но не выстрелами гранатомётов. Сработало первое минное поле. Четыре мощных заряда направленного действия ударили по флангам их колонны, превращая два внедорожника в пылающие остовы. Тысячи стальных шариков прошили воздух со смертоносным свистом, срезая всё на своём пути. Крик боли и ярости потонул в грохоте взрывов.
Одновременно с этим ударили наши снайперы. Две пули, выпущенные почти синхронно, сняли обоих гранатомётчиков. Их выстрелы ушли в небо. Тишину разорвали сухие, беззвучные хлопки моего ВАЛа и глухой рокот крупнокалиберного пулемёта, который Филин установил в доте. Мы били прицельно, методично, выкашивая тех, кто оказался на открытом пространстве. Атака захлебнулась, не успев начаться.
Наемники, те, кто выжил после первого удара, мгновенно залегли, поползли за уцелевшие машины и начали вести ответный огонь. Но они стреляли вслепую. Они не видели нас. Мы были тенями, призраками этого проклятого места. Их пули высекали искры из бетона, крошили деревья, но не достигали цели.
— Вторая фаза, — скомандовал я.
По моему приказу по всему периметру включились мощные прожекторы, установленные на вышках. Они били не по нападавшим, а в небо, создавая эффект светового купола. А затем заработали дымовые шашки. Густой, едкий дым пополз по земле, заполняя всё пространство перед воротами. Мы лишили их главного преимущества — приборов ночного видения. В условиях искусственного освещения и плотного дыма они стали бесполезны. Теперь они были так же слепы, как и мы, но с одной разницей — мы знали эту местность, как свои пять пальцев.
Я видел их тепловые силуэты через специальный прицел, мечущиеся в дыму, дезориентированные, злые. Они начали нести потери. Один за другим их бойцы падали, сражённые пулями, выпущенными из ниоткуда. Их командир понял, что лобовая атака провалилась. Он отдал приказ к отступлению, к перегруппировке. Они начали отходить, отстреливаясь, таща за собой раненых.
— Не дать уйти! — прорычал я в гарнитуру. — Загнать их в лес. В лесу мы их добьём.
Мы усилили огонь, заставляя их бежать не по дороге, а в чащу. Именно туда, куда нам было нужно. Лес вокруг Объекта семнадцать был не просто лесом. Это была часть нашей системы обороны — заранее подготовленные ловушки, растяжки, волчьи ямы.
Бой переместился с открытого пространства в тёмный, полный теней лес. Это была уже не перестрелка — это была охота. Мои санитары действовали парами, бесшумно перемещаясь по знакомым тропам, отсекая наёмников друг от друга и уничтожая поодиночке. В эфире стоял мат, крики, обрывки команд. Их строй распался. Они были деморализованы. Они приехали сюда за лёгкими деньгами, а попали в мясорубку.
Я тоже двигался сквозь подлесок. Мой автомат был продолжением моих рук. Я видел двух наёмников, пытавшихся занять позицию за поваленным деревом. Я зашёл им во фланг. Короткая очередь. Два глухих стука упавших тел. Я не чувствовал ни азарта, ни ненависти. Только холодную необходимость. Как хирург, удаляющий раковую опухоль.
Бой длился около часа. Но это был самый длинный час в моей жизни. Наконец всё стихло.
Филин вышел на связь:
— Командир, всё. Кажется, это всё. Мы насчитали тридцать два тела. Возможно, нескольким удалось уйти, но они ранены и далеко не уйдут. У нас двое легко раненых. Царапины.
— Осмотрите периметр, соберите оружие, — приказал я, тяжело дыша. Адреналин начал отступать, оставляя после себя гулкую пустоту. — Раненых допросить, если они в состоянии говорить. Мне нужно знать, были ли у Громова ещё группы.
Я вернулся в операторскую. Нейрон встретил меня встревоженным взглядом.
— Командир, всё в порядке?
— В относительном, — ответил я, снимая шлем. — Что здесь?
— Громов сошёл с ума, — сказал Нейрон, указывая на монитор. — Когда началась стрельба, он понял, что его штурм провалился. Он пытался связаться со своими, но тщетно. Около получаса назад он вышел в эфир.
Нейрон включил запись. На экране появилось искажённое ненавистью лицо Громова. Он стоял перед терминалом экстренной связи.
— Я, Родион Громов, обращаюсь к президенту, к правительству! На стратегическом объекте произошёл террористический захват! Я нахожусь в заложниках! Террористы угрожают взорвать ядерный реактор! Они требуют…
— Что он требует? — спросил я Нейрона.
— Ничего, — усмехнулся тот. — Он не успел договорить. Я оборвал трансляцию и запустил в его бункере систему пожаротушения. Не воду, конечно, газ. Безвредный, усыпляющий. Он и его ребята проспят теперь часов десять, чтобы не мешали работать.
Я кивнул. Правильное решение.
Я посмотрел на главный пульт. Таймер показывал 00:15:00. Пятнадцать минут до точки невозврата. Я подошёл к монитору, на котором транслировалось изображение из камеры предварительной гомогенизации. Семь серых фигур проснулись от грохота боя. Они слышали взрывы, стрельбу. Их последняя надежда на спасение рухнула. Теперь они просто сидели, обхватив голову руками. Арсений Громов поднял голову и посмотрел прямо в объектив камеры. В его глазах больше не было страха. Только тупое, покорное смирение. Он всё понял.
Я включил микрофон.
— Объект номер один и остальные шесть объектов. Приготовьтесь к финальной стадии утилизации. Начинается процесс загрузки в активную зону.
В камере раздался механический скрежет. Одна из стен медленно поползла в сторону, открывая тёмный зев загрузочного шлюза, из которого вырывался нестерпимый жар. Они смотрели на эту огненную пасть, и их смирение снова сменилось животным ужасом.
Я положил руку на большой рычаг с надписью «Загрузка». Оставалось сделать последнее движение. Движение, которое навсегда очистит мир от этой грязи. Но которое навсегда изменит и меня.
Мой палец лежал на холодном эбоните пускового рычага. За толстым бронестеклом операторской в огромном цехе гудела, вибрировала, жила своей раскалённой жизнью печь ИВ-7. Она была похожа на древнее божество, требующее жертвы. На мониторе семь серых фигур, подталкиваемые невидимой силой — скорее всего, мощным электромагнитным полем, — медленно двигались к огненному зеву загрузочного шлюза. Они не кричали. Кажется, их голосовые связки онемели от ужаса. Они просто шли, как лунатики, к своему концу.
Я смотрел на лицо Арсения Громова. На нём застыло выражение детского недоумения. Он до последнего не мог поверить, что его мир, полный роскоши, власти и безнаказанности, может закончиться вот так — в безымянном подземном комплексе на пороге плазменной печи. В его глазах я искал раскаяние, но не находил. Там была только пустота.
Мой палец напрягся, готовый опустить рычаг. И в этот самый момент мой личный телефон, который я положил на пульт, завибрировал. Звонок по обычному незащищённому каналу. Номер был незнакомый. Я хотел сбросить, но что-то заставило меня ответить.
— Слушаю, — бросил я в трубку.
— Виктор Андреевич? — раздался тихий, незнакомый женский голос.
— Да, — ответил я, не отрывая взгляда от монитора, где первый из объектов уже стоял на самом краю шлюза.
— Меня зовут Анна Сергеевна. Я лечащий врач вашей дочери, Маргариты. Простите, что беспокою в такой час, но… Она вышла из комы.
Мой мир, который за последние сутки сжался до размеров этого бункера и одной единственной цели, внезапно треснул и начал расширяться с бешеной скоростью.
— Что? — переспросил я, и мой голос, который был твёрдым, как сталь, предательски дрогнул.
— Она очнулась около десяти минут назад. Её показатели стабилизировались. Она очень слаба, но она в сознании, и она… Она зовёт вас. Она всё время шепчет одно слово: «Папа».
Я опустил руку с рычага. Я смотрел на раскалённую пасть печи и на семь обречённых фигур на её пороге. А слышал только одно слово, произнесённое шёпотом за сотни километров отсюда: «Папа».
Что я делаю? Я стал таким же, как они — холодным, безжалостным палачом. Я приговорил их к смерти, пусть и высокотехнологичной, но от этого не менее ужасной. Я хотел очистить мир от грязи, но при этом сам с головой погрузился в неё. Я посмотрел на свои руки. Они были чистыми, но я чувствовал на них кровь — кровь тех тридцати наёмников, что лежали сейчас в лесу. И кровь этих семерых, которую я собирался пролить.
Я закрыл глаза. Перед внутренним взором встало лицо Маргариты. Не то изломанное и опухшее, что я видел в больнице, а другое — смеющееся, светлое, каким оно было до всего этого кошмара. Она мечтала очищать мир, сажать деревья, спасать редких животных, бороться с загрязнением. Она хотела созидать. А я, её отец, собирался разрушать.
— Командир? — голос Нейрона вернул меня в реальность. Он смотрел на меня с тревогой. Таймер на пульте показывал нули. Печь достигла пиковой мощности и ждала команды.
Я открыл глаза. Решение пришло мгновенно. Холодное, трудное, но единственно верное.
— Нейрон, — сказал я твёрдо, — отключить загрузку. Перевести печь в режим холостого хода. Подготовить к постепенному охлаждению.
Нейрон удивлённо вскинул брови, но приказ выполнил. Механический скрежет прекратился. Невидимая сила, толкавшая объекты в шлюз, исчезла. Они так и застыли на краю пропасти, не в силах поверить в своё спасение.
— Активируй протокол стирания, — продолжил я. — Полный цикл. Хочу, чтобы к утру они не помнили, как их зовут.
Нейрон кивнул. Теперь он всё понял. Это был один из побочных проектов нашего НИИ — комплекс психотропных препаратов и акустического воздействия, способный полностью стереть долговременную память человека, превратив его в чистый лист. Необратимо.
— Филин, — вызвал я по рации, — бой окончен. У нас изменения планов. Подготовьте всех семерых к транспортировке. Нам нужно избавиться от них до рассвета.
Я вышел из операторской. Мне нужно было подышать. На улице уже светало. Небо на востоке окрасилось в нежные акварельные тона. Дождь кончился. Воздух был чистым и пах омытой хвоей. Я смотрел на этот рассвет и чувствовал, как лёд в моей душе начинает медленно таять.
Я не убил их. Я подарил им нечто худшее, чем смерть. Я подарил им забвение. Они лишили мою дочь части её прошлого, искалечив её. Я лишил их всего прошлого целиком. Они продолжат жить, но они никогда не вспомнят, кем были. Их дорогие машины, их безнаказанность, их жестокость — всё это превратится в ничто.
Через несколько месяцев я сидел рядом с Маргаритой на скамейке в парке. Она всё ещё передвигалась с трудом, опираясь на трость, но её глаза снова светились. Физические шрамы заживали, с душевными работали лучшие психологи. Она не помнила деталей той ночи. Для неё это был просто несчастный случай, тёмное пятно в памяти. И я был этому рад.
— Пап, смотри, — сказала она, указывая на экран своего планшета, — мой проект «Эко-города» получил первый приз на студенческом конкурсе.
Я улыбнулся и обнял её.
— Моя девочка. Мой созидатель.
Судьба Громова и его империя была предрешена. После публикаций Игната началось такое, что не снилось ни одному сценаристу. Массовые аресты, отставки, громкие судебные процессы. Самого Громова нашли в его бункере через два дня. Он был жив, но рассудок его помутился от нехватки кислорода и осознания полного краха. Его признали невменяемым и отправили в закрытую психиатрическую лечебницу. Его империя была национализирована. Город медленно, мучительно, но начал очищаться от скверны.
А семеро… Филин и его люди развезли их по разным уголкам страны и подбросили в приюты для бездомных. Без документов, без памяти. Семь пустых оболочек, которым предстояло начать жизнь с абсолютного нуля. Я иногда думал о них. Может, кто-то из них станет дворником, кто-то — грузчиком, а кто-то просто сопьётся и умрёт под забором. Но они никогда больше никому не причинят зла, потому что зло, жившее в них, было стёрто.
Однажды Филин прислал мне сообщение. В нём была всего одна фотография. Её сделали с помощью специального робота-зонда. В центре самого глубокого хранилища Объекта семнадцать, куда мы сбрасывали самые опасные отходы, стоял огромный, идеально гладкий монолит из чёрного стекла. В тот день, когда я отменил загрузку людей, я не выключил печь полностью. Я просто изменил сырьё. Я приказал санитарам собрать всё оружие, экипировку, телефоны наёмников, их машины, документы — всё, что осталось после ночного боя. И отправил это в печь. Весь этот материальный след зла, вся эта сталь, пластик и кровь сплавились при полутора тысячах градусов со специальными присадками и превратились в этот монолит. Безымянная могила. Памятник одной ночи, когда справедливость чуть не превратилась в жестокость.
Внутри этого стекла навечно застыли не семь тёмных силуэтов, а сама тень войны, которую я вёл. Я посмотрел на фотографию, а затем на свою дочь, которая смеялась, обсуждая с кем-то по телефону свой будущий проект.
Стекло не прощает, но человек должен — хотя бы для того, чтобы не превратиться в холодный, бездушный монолит самому.
Я удалил фотографию и вдохнул полной грудью чистый весенний воздух. Моя личная утилизация была окончена.