На том конце провода повисла пауза. Он вспоминал.Я видел его мысленно: массивный, седой, с тяжёлым взглядом хищника.
— Кречетов? — пророкотал он наконец. — Инженер-могильщик? Какого чёрта тебе от меня нужно в такое время? Если это насчёт финансирования вашего экологического фонда, то ответ — нет.
— Я звоню не для того, чтобы просить, — также ровно ответил я. — Я звоню, чтобы уведомить. Сегодня ночью ваша компания понесла серьёзные убытки. Произошла безвозвратная потеря семи ценных активов.
— Что за чушь ты несёшь? — в его голосе появились стальные нотки. — Какие ещё активы? Говори прямо, у меня нет времени на твои загадки.
— Хорошо, — сказал я. — Я включу видеосвязь. Думаю, так будет нагляднее.
Я нажал кнопку на пульте. На его телефоне должно было появиться изображение. Я переключил камеру на монитор с видом из камеры предварительной гомогенизации.
— Знакомое лицо, Родион Игнатьевич? — спросил я.
Пауза затянулась. Я слышал только его тяжёлое, сбитое дыхание. Он увидел. Он увидел своего сына, бритого, в сером комбинезоне, с лицом, искажённым от ужаса, колотящего кулаками в стальную стену.
— Арсений! — выдохнул Громов. Голос хищника превратился в шёпот отца. — Что это? Где он? Сколько ты хочешь? Говори, тварь! Миллион? Десять? Пятьдесят? Я заплачу!
— Вы всё ещё мыслите устаревшими категориями, — ответил я, возвращая на экран своё лицо. — Меня не интересуют ваши деньги. Меня интересует справедливость. Точнее, её химически чистый эквивалент.
— Что тебе нужно, ублюдок? — заорал он. Ярость возвращалась к нему, вытесняя страх.
— Я хочу, чтобы вы посмотрели небольшую презентацию.
Я переключил камеру на главный цех, медленно проведя объективом по громаде печи ИВ-7.
— Это, Родион Игнатьевич, моё главное творение — установка для необратимой утилизации особо опасных отходов. Сейчас она проходит предпусковую подготовку. Через двенадцать часов она выйдет на полную мощность. И сырьём для первого запуска станут ваш сын и его шестеро друзей.
Я снова услышал его дыхание, теперь оно было похоже на хрип загнанного зверя.
— Ты… ты больной маньяк, ты блефуешь!
— Я инженер, — поправил я его. — Я не блефую. Я следую технологическому протоколу. Вашего сына и его сообщников признали виновными в покушении на убийство моей дочери, Маргариты Кречетовой. Суд уже состоялся. Я был и судьёй, и присяжными. Сейчас я выступаю в роли исполнителя приговора. Приговор — вечная консервация в стеклянном саркофаге.
— Я найду тебя! — ревел он в трубку. — Я подниму всех! ФСБ, армию, я найду тебя, даже если ты зароешься в центр земли. Я выпотрошу тебя и всю твою семью. Ты слышишь меня, мразь?
— Я слышу, — сказал я безразлично. — Но вы меня нет. Я же сказал, я не торгуюсь. Но я готов предложить вам альтернативу. Не для того, чтобы спасти их — их уже ничто не спасёт. А для того, чтобы спасти себя.
Громов замолчал, пытаясь понять.
— Что ты имеешь в виду? — прохрипел он.
— У вас есть двенадцать часов. Ровно в десять утра по местному времени вы должны собрать пресс-конференцию, все федеральные каналы. И должны сделать чистосердечное признание. Во всём. В том, как ваши заводы десятилетиями отравляли землю и воду. В том, как вы покупали чиновников и силовиков. И главное — вы должны рассказать, что сделал ваш сын. Рассказать про сафари, про охоту на мою дочь. Вы должны покаяться перед всей страной. А после этого перевести все свои активы в специально созданный фонд помощи жертвам экологических и техногенных катастроф.
Если вы это сделаете… — я сделал паузу, — то я остановлю процесс и просто передам всех семерых в руки правосудия. Они сядут в тюрьму, да, надолго, но они будут жить.
Если же в десять-один эфира не будет — печь выйдет на рабочий режим. И вы никогда больше не увидите своего сына. Вы даже не сможете его похоронить, потому что от него не останется даже праха. Только гладкое чёрное стекло. Выбор за вами, Родион Игнатьевич. Ваша империя и ваша репутация или жизнь вашего наследника.
Я отключил связь, не дожидаясь ответа. Я знал, что он скажет. Поток проклятий и угроз был мне неинтересен. Я дал ему выбор, которого у него на самом деле не было. Для такого человека, как Громов, публичное унижение и потеря всего, что он построил, были страшнее смерти. Он никогда на это не пойдёт. Он выберет войну. И я был к ней готов.
Я повернулся к пульту. Мои пальцы уверенно легли на клавиши. Я ввёл код доступа и нажал большую красную кнопку с надписью «Предпусковой разогрев». Гул, до этого едва слышный, усилился. Глубоко под землёй оживали гигантские трансформаторы. Внутри печи ИВ-7 медленно, зловеще, начало разгораться малиновое свечение. Температура в активной зоне поползла вверх — пятьдесят градусов, семьдесят, сто. Процесс пошёл. Он был необратим, как само время.
У Родиона Громова было двенадцать часов, чтобы попытаться остановить меня. У меня было двенадцать часов, чтобы приготовить для его сына и его друзей идеальную вечную могилу. Гонка началась.
Следующие несколько часов прошли в напряжённом ожидании, похожем на затишье перед выбросом плазмы. Я сидел в операторской, наблюдая за медленно растущими цифрами на индикаторе температуры и за семью серыми фигурами на мониторе. Они больше не бились в истерике. Ужас парализовал их. Они сидели на холодном стальном полу, сбившись в кучу, как испуганные животные. Арсений Громов, их вожак, сидел отдельно ото всех, уставившись в одну точку. До него, кажется, наконец дошло. Он понял, что оказался в мире, где имя его отца не открывает двери, а наоборот заваривает их наглухо.
Я методично проверял системы объекта. Вентиляция, охлаждение реактора, датчики давления, сейсмической активности. Всё работало в штатном режиме. Объект семнадцать был совершенной машиной, самодостаточным подземным городом, способным выдержать прямое попадание ядерной боеголовки. Штурмовать его с наскока было самоубийством. Громов это понимал. Он не был глупцом. Он был хищником, который, столкнувшись с превосходящей силой, затаивается и ищет слабое место. И я знал, где моё слабое место.
— Филин, — вызвал я по внутренней связи, — доложи обстановку по внешнему периметру.
— Тихо, как в могиле, Виктор Андреевич, — тут же отозвался он. — Датчики молчат. Тепловизоры чистые. Никакого движения в радиусе двадцати километров. Либо он ещё не успел собрать людей, либо он не собирается атаковать в лоб.
— Он не будет атаковать в лоб, — ответил я, глядя на экран с показателями жизнедеятельности Маргариты, которые мне в реальном времени передавал один из моих людей, дежуривший в больнице. — Он ударит туда, где мы не сможем ответить.
— Усильте наблюдение за больницей. Я хочу знать о каждом, кто входит и выходит. Проверьте всех врачей, медсестёр, весь персонал, который заступает на ночную смену. Мне нужны их лица, их имена, их биография.
— Уже делаем, — голос Филина был как всегда спокоен. — Нейрон подключился к городской системе видеонаблюдения. У нас глаза по всему городу. Если Громов дёрнется, мы узнаем.
Но Громов был умнее. Он не стал использовать своих людей, которых мы могли отследить. Он не стал использовать полицию или ФСБ, потому что это создало бы слишком много шума и нежелательных свидетелей. Он нанял профессионалов, тех, кто работает тихо и не оставляет следов.
Прошло около шести часов с момента моего звонка. Температура в печи достигла восьмисот градусов. Воздух в цехе раскалился, заработали мощные системы охлаждения. До точки невозврата оставалось меньше половины пути. И именно в этот момент мой спутниковый телефон, лежащий на пульте, тихо пиликнул. Пришло сообщение. Ни звонок, ни текст. Просто один файл.
Я открыл его, и кровь застыла у меня в жилах. Это была фотография. Фотография окна палаты моей дочери, снятая через оптический прицел. Перекрестье было наведено точно на подушку, на которой лежала её голова. Под фотографией была короткая подпись: «Стекло можно разбить. А вот пулю из головы твоей принцессы назад не вернёшь. У тебя тридцать минут, чтобы открыть ворота и сдаться. Иначе она умрёт раньше, чем твоя печка разогреется».
Я сжал телефон с такой силой, что пластик затрещал. Холодная, расчётливая ярость, которая вела меня всё это время, сменилась обжигающим, испепеляющим гневом. Он посмел. Этот ублюдок посмел использовать мою дочь как разменную монету. Он перешёл последнюю черту.
Я смотрел на перекрестье прицела на фотографии и понимал, что это не блеф. Громов загнан в угол, а загнанный зверь способен на всё. Он не выбирал между сыном и империей — он решил забрать у меня всё, как я собирался забрать всё у него.
На секунду в моей голове мелькнула мысль сдаться, открыть ворота, отпустить их, спасти Маргариту любой ценой. Но я тут же отогнал её. Сдаться значило проиграть, значило позволить им победить, значило признать, что их жестокость сильнее моей справедливости. И самое главное — не было никаких гарантий, что они оставят Маргариту в живых. Такие, как Громов, не оставляют свидетелей. Они уберут и её, и меня.
Нет. Отступать было нельзя. Нужно было контратаковать.
— Филин! — мой голос был твёрд, как сталь. — Угроза подтверждена. Снайпер на крыше жилого дома напротив больницы. Юго-восточное крыло. Дистанция примерно четыреста метров.
— Группа «Омега», вы меня слышите?
— Слышим, командир! — раздался в наушнике новый голос. Это был командир второй группы санитаров, которую я с самого начала оставил в городе именно для таких случаев. Они были моей страховкой.
— Мы уже ведём его. Видим тепловой след. Работает один. Винтовка крупнокалиберная, с глушителем.
— Нейтрализовать, — приказал я. — Тихо, без шума. Мне нужен он, его винтовка и его телефон. Живым, если получится. У вас десять минут.
— Принято. Работаем.
Я снова посмотрел на фотографию. Тридцать минут. Он дал мне тридцать минут, думая, что я буду паниковать, метаться, совершать ошибки. Он не знал, что паника — это химическая реакция, которую я научился подавлять ещё в юности. Я не буду паниковать. Я буду действовать.
Филин снова вышел на связь:
— Я готов. Группу «Альфа» к выходу. Полная боевая. Громов думает, что он охотник. Пора показать ему, что он дичь. Мы нанесём удар первыми.
— Куда, командир? — спросил Филин.
Я посмотрел на схему города на одном из мониторов. Мои глаза остановились на огромном комплексе зданий на берегу реки.
— Штаб-квартира холдинга «Титан», — сказал я. — Он думает, что сидит в своей крепости под защитой сотен охранников. Но он забыл одну вещь. Любую крепость проектируют инженеры. И я знаю все её уязвимости. Я сам консультировал их службу безопасности пять лет назад.
Я встал из-за пульта. Ожидание кончилось. Пришло время действовать. Громов думал, что держит меня на поводке, угрожая моей дочерью. Но он совершил фатальную ошибку. Он дал мне цель. И теперь я не остановлюсь, пока не вырву его сердце. В прямом и переносном смысле.
На таймере обратного отсчёта до запуска печи горели цифры 05:48:12. У меня было меньше шести часов, чтобы закончить войну в городе и вернуться сюда, чтобы нажать последнюю кнопку. Время сжалось, превратившись в натянутую до предела струну. Каждая секунда отзывалась гулким ударом в висках.
Я смотрел на таймер на своём телефоне — двадцать пять минут до истечения ультиматума Громова. И на другой таймер, на пульте управления печью, который неумолимо отсчитывал часы до точки невозврата. Я был зажат между двумя огнями, и права на ошибку у меня не было.
— Командир, группа «Омега» на связи, — раздался голос в наушниках, прерывая мои мысли. — Объект нейтрализован. Взяли его тепленьким, на чердаке. Оказал сопротивление, пришлось немного успокоить. Он жив, но говорить сможет не скоро. Винтовка у нас. Телефон тоже.
— Отлично, — выдохнул я. План сработал. — Что на телефоне?
— Последний исходящий на номер, зарегистрированный на подставную фирму на Кипре. Голосовое сообщение отправлено семь минут назад. Текст: «На позиции. Цель в перекрестии. Жду команды».
— Отправьте ответ, — приказал я, и в голове мгновенно созрел следующий шаг. — Голосом, максимально похожим на голос снайпера. Текст такой: «Команда отменяется. Объект в больнице больше не актуален. У нас новая цель. Жду других инструкций».
Это должно было сбить Громова с толку. Он будет думать, что я поддался на шантаж и предложил что-то взамен. Это даст мне немного времени.
— Принято, командир. Сделаем. Что делать с телом?
— Упакуйте и доставьте на резервную точку. Мне нужно будет с ним поговорить, когда он придет в себя. И немедленно уводите людей. Скоро там будет шумно.
Теперь, когда прямая угроза для Маргариты была снята, можно было приступать ко второй части плана — атаковать Громова в его логове.
— Филин, группа «Альфа» готова? — спросил я, возвращаясь к пульту и выводя на главный экран чертежи и схемы коммуникаций штаб-квартиры «Титана».
— Готовы и ждём приказа. Пять человек, включая меня. Экипировка полная.
— Слушайте задачу, — переключился я в режим инструктажа, мой голос стал жёстким и отрывистым. — Ваша цель — не штурм. Ваша цель — инфильтрация. Громов сейчас, скорее всего, находится в своём бункере под зданием. Пробиться туда через центральный вход невозможно, но есть другой путь. Помните старый коллектор ливневой канализации, который проходит прямо под фундаментом? Пятнадцать лет назад его признали аварийным и запечатали с обеих сторон. Но я знаю, что запечатали его только на бумаге. Вход в него находится в полутора километрах от здания, в старом парке. Вы войдёте через него. Ваша задача — проникнуть в технические помещения под бункером, получить доступ к системе жизнеобеспечения и вентиляции. Нейрон останется здесь и будет координировать вас. Он взломает их систему безопасности изнутри, как только вы подключитесь к их сети.
— Понял. Какова конечная цель? Захват Громова?
— Нет, — сказал я. — Конечная цель — запереть его. Мы превратим его бункер в герметичную ловушку. Как только вы получите контроль над системами, вы заблокируете все входы и выходы, активируете аварийные титановые шлюзы. А потом отключите приточную вентиляцию. У него есть автономная система регенерации воздуха, но её хватит часов на двадцать. Он окажется в той же ситуации, что и его сын. В стальной коробке с ограниченным запасом кислорода. Только его коробка будет отделана мрамором и карельской берёзой.
Пока Филин отдавал последние распоряжения своей группе, я занялся подготовкой информационной атаки. Я знал, что физически обезвредить Громова — это только половина дела. Нужно было уничтожить его империю, его наследие, его имя.
Я открыл на своём сервере папку под названием «Титан — Страховка». Все эти годы, работая в сфере промышленной безопасности, я собирал информацию. Не из злого умысла, а просто потому, что такова была моя природа — анализировать риски. Я собирал данные о каждой компании, с которой имел дело. И досье на Родиона Громова было самым толстым. Там было всё. Схемы вывода денег в офшоры, доказательства экологических преступлений, записи разговоров, где он отдавал приказы о рейдерских захватах конкурентов, свидетельства подкупа судей и министров. Это была бомба, способная похоронить не только его, но и половину правящей верхушки региона.
Я выбрал самые убойные файлы, заархивировал их и отправил по защищённому каналу на электронную почту единственного человека, которому мог доверять в этой игре. Его звали Игнат Самойлов. Журналист-расследователь старой школы, которого Громов несколько раз пытался посадить в тюрьму, а один раз — просто убить. Игнат ненавидел его лютой, праведной ненавистью. Я приложил к письму короткую записку: «Игнат, привет. Время пришло. Фас».
Я знал, что он поймёт. Он ждал этого момента много лет.
Группа «Альфа» покинула Объект семнадцать. На мониторе я видел, как их неприметный микроавтобус растворяется в ночной тьме. Теперь мне оставалось только ждать и координировать. Я был похож на паука в центре своей паутины. Одна нить вела в больницу, где мои люди следили за безопасностью дочери. Другая — в город, где штурмовая группа пробиралась к сердцу врага. Третья — в информационное пространство, где скоро должен был начаться шторм. А здесь, в сердце моего подземного мира, продолжало набирать температуру пламя печи, в которой ждали своей участи семеро отморозков.
Я посмотрел на их беззвучное изображение на мониторе. Они уснули, прижавшись друг к другу. Даже во сне их лица были искажены страхом. Мне не было их жаль. Жалость — ещё одна химическая реакция, которую я научился блокировать. Я снова посмотрел на фотографию с перекрестьем прицела. Он хотел забрать у меня самое дорогое. Он не понимал, что тем самым он развязал мне руки. Теперь у меня не было ограничений, не было моральных дилемм. Была только цель. И я до неё дойду. Даже если для этого придётся сжечь дотла весь его мир.
Ожидание было похоже на вакуум. Время то растягивалось до бесконечности, то сжималось в одно бешено бьющееся мгновение. Я сидел в операторской, окружённый десятками мониторов, каждый из которых был окном в разные части моей войны. На одном — медленно растущая кривая температуры в печи ИВ-7, она уже перевалила за тысячу градусов. На другом — показатели жизнедеятельности Маргариты, ровные и стабильные. На третьем — карта города с движущейся точкой группы «Альфа».
Нейрон, оставшийся со мной на объекте, сидел за соседним пультом. Его пальцы порхали над клавиатурой. Он был моим окном в цифровой мир, моим хакером, способным скрыть любую защиту.
— Командир, «Альфа» вошла в коллектор, — доложил Филин по рации. Его голос звучал глухо из-под земли. — Здесь сыро и воняет, но проходимо. Движемся к цели. Расчётное время прибытия в технический сектор «Титана» — сорок минут.
— Принято, — ответил я. — Нейрон, готовься. Как только они подключатся к их внутренней сети, у тебя будет не больше пяти минут, чтобы получить полный контроль, пока их служба безопасности не подняла тревогу.
— Пять минут — это вечность, — усмехнулся Нейрон, не отрываясь от экрана. — Их система защиты — швейцарский сыр. Красивая обёртка, а внутри дыры. Я уже вижу их главный сервер, жду только физического подключения.
Пока группа продвигалась по темным зловонным тоннелям под городом, я ждал другого сигнала. Сигнала от Игната Самойлова. И он не заставил себя ждать. Мой защищённый мессенджер ожил. Сообщение от Игната было коротким: «Виктор, это оно. Ядерная бомба. Я всё проверил, документы подлинные. Запускаю через час, сразу на всех платформах. После этого мир уже не будет прежним. Ты уверен? Назад дороги не будет».
— Я уверен, — напечатал я в ответ. — Делай.
Я знал, на что иду. Я не просто мстил за дочь. Я рушил прогнивший карточный домик, который Громов и ему подобные строили десятилетиями. Этот город задыхался от их безнаказанности, и кто-то должен был подать ему кислород. Даже если для этого придётся устроить взрыв.
Ровно через час интернет взорвался. Сайт независимого новостного агентства, где работал Игнат, опубликовал первую часть расследования под заголовком «Империя „Титан“. Ядовитое наследие». Статья была похожа на удар напалма. Отсканированные документы с грифом «Секретно», доказывающие, что Громов годами сливал токсичные отходы в реку, из которой пил воду весь регион. Свидетельства бывших сотрудников его службы безопасности о том, как они устраняли неугодных экологов и журналистов. Финансовые схемы, показывающие, как миллиарды уходили на счета подставных фирм, в то время как рабочие на его заводах получали гроши и умирали от профзаболеваний.
Эффект был мгновенным. Счётчик просмотров на сайте крутился с бешеной скоростью. Ссылку подхватили все социальные сети, телеграм-каналы, блогеры. Через пятнадцать минут новость вышла в топ федеральных поисковиков. Телефон в кабинете Громова, должно быть, разрывался от звонков. Его пиарщики и юристы метались в панике, пытаясь остановить цунами. Но было поздно. Информационная плотина прорвалась. А это было только начало.
Игнат действовал как опытный полководец. Через полчаса он выбросил вторую часть — «Друзья „Титана“». Это был список. Список всех чиновников, судей, прокуроров и силовиков, которые сидели на зарплате у Громова. С суммами, датами, сканами банковских переводов. Это был удар уже не по Громову, а по всей системе — по тем, кто должен был его остановить, но вместо этого стал его цепными псами.
Город замер, а потом загудел, как растревоженный улей. Люди начали выходить на улицы. Сначала десятки, потом сотни. Стихийный митинг начал собираться у здания городской администрации. Они требовали ответов, они требовали справедливости.
Я наблюдал за этим со странным чувством отстранённости. Я запустил механизм, который уже жил своей жизнью. Я выпустил джинна из бутылки, и теперь он крушил всё на своём пути.
— Командир, мы на месте, — вернул мои мысли голос Филина. — Мы в техническом коллекторе под бункером. Видим кабели их внутренней сети. Подключаемся.
— Нейрон, твой выход, — скомандовал я.
Пальцы хакера забегали по клавиатуре с удвоенной скоростью. На его мониторах замелькали строки кода, схемы, диаграммы.
— Есть, — сказал он через минуту. — Я внутри. Отключаю датчики движения в их секторе. Камеры зацикливаю. У них полная иллюзия, что всё в порядке. Получаю доступ к управлению системами жизнеобеспечения бункера. Блокировка шлюзов, управление вентиляцией — всё у меня.
— Филин, — сказал я, — время. Запускайте протокол консервации.
Я услышал, как в динамиках щёлкнули реле, а затем раздался тяжёлый, скрежещущий звук. Это сработали гидравлические приводы аварийных шлюзов. Титановые плиты толщиной в полметра отрезали бункер Громова от внешнего мира. На мониторе Нейрона загорелась красная надпись: «Объект „Цитадель“ герметизирован». Громов и его личная охрана оказались в ловушке.
— Теперь вентиляция, — сказал я. — Отключай приток кислорода. Полностью.
— Есть отключение, — подтвердил Нейрон.
В этот момент мой спутниковый телефон снова зазвонил. Это был Громов. Я принял вызов и включил громкую связь.
— Кречетов, тварь! — орал он, задыхаясь от ярости. — Что ты наделал? Что происходит? Почему я не могу связаться со своей охраной?
— Вы хотели войны, Родион Игнатьевич, — спокойно ответил я. — Вы её получили. Прямо сейчас вы сидите в герметичной стальной коробке, точно так же, как ваш сын. Только у него голые стены, а у вас дорогая мебель. И у вас стремительно заканчивается воздух.
В трубке повисла тишина. Он понял. Он услышал, как перестали шуметь вентиляторы. Он почувствовал, как воздух в его роскошном убежище стал спёртым и тяжёлым.
— Ты… ты не посмеешь, — прохрипел он. — Меня начнут искать.
— Будут, — согласился я. — Но найдут не скоро. Бункер рассчитан на то, чтобы выдержать ядерный удар. Его будут вскрывать несколько дней. К тому времени вы уже станете частью интерьера. Но у вас всё ещё есть шанс. Тот же, что я предлагал раньше. На столе в вашем кабинете есть терминал экстренной связи. Он работает автономно. Выходите в прямой эфир. Кайтесь, и я включу вам воздух. Ультиматум снайпера истёк полчаса назад, так что теперь у вас нет козырей. Только ваше желание дышать.
Я повесил трубку. Теперь мы были в равных условиях. Я сидел в своём бункере, он в своём. И между нами была война на истощение. А в городе на поверхности начиналась настоящая буря. Информационный взрыв, который я спровоцировал, грозил смести не только Громова, но и весь прогнивший режим, который он олицетворял.
Продолжение следует...