Февральское солнце 1989 года светило ярко, но почти не грело. Холодный ветер с Гиндукуша пробирал до костей, но никто из парней на броне БТРа этого не замечал. В этот день холод не имел значения. В этот день вообще ничто, кроме направления движения, не имело значения.
Мы ехали на север. Домой.
Колонна растянулась змеей по пыльной дороге, ведущей к мосту Дружбы. Позади оставались ущелья Панджшера, перевалы Саланга, пыль Кандагара и годы, которые каждый из нас прожил. Позади осталась война.
— Витя, смотри! Наши! Граница! — заорал Серега, связист, перекрикивая рев дизельного двигателя.
Я стоял впереди, у самого люка, в своей потрепанной черной танковой куртке. Ветер бил в лицо, но я не щурился. Я жадно вдыхал этот воздух. Он казался другим. Там, за рекой Амударьей, воздух пах полынью и соляркой, а здесь, казалось, уже пахнет снегом, березами и мамиными пирогами. Глупости, конечно, запах был тот же самый, но сердце стучало так, что перебивало шум мотора.
— Шапки долой! — скомандовал кто-то из офицеров, хотя субординация в эти последние километры уже трещала по швам от переполнявшего нас счастья.
В небо полетели ушанки и шлемофоны. Парни, сидевшие на броне "верхом", словно на железном коне, вскинули руки к небу. Это был жест не сдачи, а победы — победы жизни над смертью.
Над нами развевались красные кумачовые транспаранты, наспех закрепленные на бортах техники. Краска на них еще пахла свежестью. На одном было выведено казенное «Здравствуй, Родина!», но душу рвало другое, написанное от руки, искреннее, кричащее: «Я вернулся, мама!».
Я оглянулся на своих. Лица, обветренные, обожженные горным солнцем, в въевшейся в поры афганской пылью, сияли. Сашка-пулеметчик, который еще неделю назад трясся в лихорадке от тифа, сейчас смеялся во весь рот, обнажая белые зубы. Командир взвода обнимался с механиком-водителем, забыв про звания. В этот миг мы все были просто «шурави», которым повезло.
Горы на заднем плане, величественные и равнодушные, покрытые вечными снегами, смотрели нам в спину. Сколько раз мы смотрели на эти вершины через прицелы? Сколько раз проклинали эти каменные лабиринты? Теперь они становились просто пейзажем. Красивым, суровым, но уже прошлым.
Бронетранспортёр лязгнул гусеницами, въезжая на настил моста. Металл зазвенел, и этот звук показался мне музыкой.
Я развел руки в стороны, словно хотел обнять весь мир, который открывался перед нами.
— Все, мужики! — выдохнул я, чувствуя, как к горлу подкатывает ком. — Прошли.
Внизу мутные воды Амударьи несли свои воды, разделяя два мира. Тот, где стреляют, и этот, где ждут.
Рядом кто-то затянул песню, нестройно, хрипло, но с такой душой, что мурашки побежали по спине. Мы возвращались. Мы выжили. Мы везли с собой не только ордена и седину в двадцать лет, но и память о тех, кто остался там, за рекой. Но сегодня был день живых.
БТР дернулся и прибавил газу, вгрызаясь в родную землю. Я закрыл глаза и впервые за два года улыбнулся по-настоящему.
— Я вернулся, мама, — прошептал я одними губами, вторя надписи на красном полотнище. — Я вернулся.
Если интересно, прошу поддержать лайком, комментарием, перепостом, и даже может быть подпиской! Не забудьте включить колокольчик с уведомлениями! Буду благодарен!