Дверь открылась неожиданно, будто кто-то ждал за ней. На пороге, с потрёпанным чемоданом на колёсиках и в стареньком, но аккуратном пальто, стояла Урсула Денисовна. Её взгляд, обычно критический и оценивающий, сейчас был странно пустым.
– Наташа, мне сын выделил долю в этой квартире, – голос прозвучал не как просьба, а как констатация факта. Словно она говорила о погоде.
Наталья, державшая в руке тряпку для пыли, замерла. Потом медленно, слишком медленно, губы её растянулись в неестественную усмешку.
– Урсула Денисовна, вы, наверное, что-то перепутали. Это моя квартира. Купленная на мои деньги, до встречи с Борисом. С ним она никак не связана, – произнесла она подчеркнуто вежливо, но в каждом слове чувствовалась сталь.
– Ничего я не перепутала! – отрезала старуха, резко шагнув через порог, заставляя Наталью отступить. – Вот документы! – Она рывком расстегнула замок на потрёпанной папке и вытащила лист, тыча им в воздух перед лицом невестки.
Наталья машинально взяла бумагу. Это было какое-то безграмотное, отпечатанное на домашнем принтере «соглашение» о «выделении доли». Ни печатей, ни подписей нотариуса. Только кривая подпись Бориса внизу.
– Это даже не юридическая бумажка, Урсула Денисовна. Это макулатура, – Наталья протянула листок обратно, но та его не взяла.
– Боря будет жить со своей новой женщиной в моей квартире! – вдруг почти крикнула свекровь, и в её глазах блеснули слёзы ярости. – Выгнал! Сказал, тесно им. А я с тобой! Кстати, – она сделала паузу, словно закладывая мину замедленного действия, – он вчера подал на развод. Пакет документов собрал. Так что ты мне теперь даже и не невестка.
Последние слова повисли в воздухе тяжёлым, ядовитым облаком. Наталья почувствовала, как пол уходит из-под ног. Она знала, что с Борисом всё плохо, знала о его холодности последние месяцы, но… «Новая женщина». «Подал на развод». Это било по самому больному, по тому самому страху одиночества, который привёл её в этот брак.
– Вон, – тихо сказала Наталья, но её голос дрогнул.
– Куда? – Урсула Денисовна бросила чемодан на паркет, оставив царапину. – Я прописана у Бори, а его доля теперь здесь. Пол-квартиры его, значит, и моё место есть. Буду жить тут. До суда.
Их совместная жизнь началась в тот же вечер. Это была не жизнь, а окопная война.
– Опять твои волосы по всей ванной! – Урсула Денисовна стояла в дверях санузла, держа в руках мокрый ком светлых волос. – Совести нет! Я после себя начисто вытираю!
– Это моя ванная! – не выдержала Наталья, вылетая из кухни. – Мой дом! Вытрите за собой раковину, от вас всюду брызги!
– Привередница! С моим Борей жила – не жаловалась!
Каждый день – битва за пространство. За телевизор, который Урсула включала на полную громкость на каком-то политическом ток-шоу. За кухню, где она пыталась установить свои правила «правильной» готовки, ворча, что Наталья «тратит деньги на ветер, покупая эту химию». За тишину, которой больше не существовало.
Скандалы вспыхивали на пустом месте и длились часами. Урсула Денисовна, казалось, черпала в них какую-то исступленную энергию.
– Ты его довела! – кричала она однажды вечером, когда Наталья попросила выключить свет в коридоре. – Вечно со своей работой, со своими подружками! Мужу внимания не уделяла! Вот он и нашёл, к той, которая его ценит!
– Ценит? – зашипела Наталья, теряя остатки самообладания. – Ценит его новую квартиру, которую он на ваши с отцом деньги купил? Да вы его самого-то любили когда-нибудь? Или только контролировали? Он от вас сбежал, Урсула Денисовна! Сначала от вас, теперь от меня!
Старуха побледнела, как полотно. Молча развернулась и ушла в свою комнату – бывший кабинет Натальи, теперь захваченный и заваленный старыми чемоданами и вязанием.
Однажды ночью Наталья не выдержала. Она набрала номер Бориса. Тот ответил не сразу.
– Чего? – его голос был холодным, отстранённым.
– Забери свою мать. Сейчас же. Или я звоню в полицию и в психушку.
– Не можешь. У неё там право на жилплощадь. Я позаботился. А полиция разберётся в ваших склоках. Не моя проблема, Наташ. У меня своя жизнь.
Он бросил трубку. Наталья села на пол в темноте, обхватив колени. Выхода не было. Эта женщина, этот призрак неудачного брака, съедала её жизнь, её рассудок по кусочкам. Юрист лишь развёл руками: «Без решения суда о признании документа недействительным или о выписке, если она откажется… Процесс долгий, нервный».
Трагедия назревала в каждом взгляде, брошенном через кухонный стол, в каждом хлопке двери. Они перестали разговаривать, общаясь лишь колкостями и ледяным молчанием. Квартира превратилась в поле боя, где каждая вещь была потенциальным оружием, а каждый звук – провокацией.
Роковой вечер начался как обычно. Урсула Денисовна что-то варила на плите, громко возмущаясь качеством магазинной курятины. Наталья, вернувшись с работы с раскалывающейся головой, попросила:
– Можно потише? У меня мигрень.
– А у меня жизнь поломана! – рявкнула свекровь. – Сидишь тут, как королева, в своей хоромине, а я на старости лет по чужим углам…
– ВЫ ПРИШЛИ СЮДА САМИ! – сорвалась Наталья. – Вас никто не звал! Вы отняли у меня дом, покой, всё! Вы и ваш никчёмный сын!
– Не смей про Борю так! Он жизнь тебе посвятил, а ты…!
– Он посвятил жизнь себе! И вы тоже! Вы оба – эгоисты и чудовища! Вы отравили мне всё!
Слёзы хлынули из Натальи ручьём, годы унижений, непонимания, одиночества вырвались наружу. Урсула Денисовна смотрела на неё с каким-то странным, почти триумфальным выражением.
– Плачь, плачь… Теперь ты знаешь, как мне было, когда он сказал, что уезжает к ней. Как щенка выгнал.
Она повернулась к плите, демонстративно громко поставила кастрюлю на конфорку. Но её руки дрожали.
Наталья, рыдая, убежала в свою спальню и захлопнула дверь. Она упала на кровать, зарывшись лицом в подушку, чтобы не слышать голос ненавистной старухи, не слышать этот гул ненависти, что заполнил её дом.
Она не знала, сколько пролежала так. Полчаса? Час? Тишина за стеной стала зловещей. Не было слышно ни ворчания, ни звуков посуды. Только лёгкий, едва уловимый запах… газа?
Сердце Натальи упало. Она резко поднялась, вытерла слёзы и вышла в коридор. Запах усиливался, явно доносясь из кухни. «Конфорку не выключила, старуха, назло мне», – мелькнула мысль.
– Урсула Денисовна? – тихо позвала она, подходя к закрытой кухонной двери.
Ответа не было.
Наталья толкнула дверь. Свекровь сидела на стуле у стола, спиной к окну. Перед ней на столе лежала та самая папка с «документами». А на плите шипела конфорка, огня под ней не было. В кухне стоял тяжёлый, сладковатый и тошнотворный запах бытового газа.
– Вы что, с ума сошли?! – закричала Наталья, бросившись к плите и резко повернув ручку. Она рванула открыть окно, но оно было наглухо заклеено на зиму.
– Уже поздно, – раздался тихий, спокойный голос за её спиной.
Наталья обернулась. Урсула Денисовна смотрела на неё, но взгляд её был нездешним, пустым и страшным.
– Что поздно? Что вы натворили?
– Ничего я не путала, Наталья, – старуха говорила медленно, с расстановкой. – Доля. Мне полагалась доля. В его жизни. В его любви. Он был моим всем. А он отдал это другой. И тебе когда-то. А мне… мне ничего не оставил. Ни любви, ни места. Только эту бумажку. Фарс.
Она кивнула на папку.
– Я звонила ему сегодня. Сказала, что жить не могу. Что задыхаюсь. Он ответил: «Мама, не придумывай. Договорись с Наташей». Договорюсь.
Наталья почувствовала, как у неё кружится голова. От газа. От ужаса.
– Вы… вы что, хотите умереть? Здесь? Со мной?
– Не хотела одна, – просто сказала Урсула Денисовна. – Слишком страшно одной. А ты… ты тоже одинокая теперь. Мы с тобой одной доли, милая. Доли отчаяния.
Наталья бросилась к входной двери, чтобы распахнуть её, впустить воздух. Но её пальцы скользили по гладкой поверхности, не попадая в защёлку. В глазах потемнело, в висках застучало. Она услышала, как за её спиной упало что-то тяжёлое. Это свекровь соскользнула со стула на пол.
«Нет, – прошептала Наталья, падая на колени возле двери. – Нет, я не хочу… не хочу так…»
Её последней мыслью было, что она так и не успела по-настоящему выгнать эту женщину. И та, в свой чудовищный последний час, всё-таки доказала, что имеет на эту квартиру долю. Долю в вечности, которую они теперь делили на двоих, в непроглядной, вонючей темноте, под аккомпанемент тихого шипения смерти, доносившегося из кухни. А за дверью, в тихом подъезде, мирно мигала лампочка, и никто не слышал их последнего, общего молчания.