Кухня пахла корицей и старыми обидами. Наташа, стиснув зубы, вытирала стол, будто хотела стереть с него и следы свекрови, неподвижно сидевшей напротив. Тишина была густой, липкой, как варенье, что Полина Викторовна медленно размешивала в чашке.
— Наташа, хорошая жена, — начала свекровь, не глядя, голосом, привыкшим раздавать истины, — должна мужа содержать, а не тянуть с него деньги, как ты.
Ложка звякнула о фарфор. Наташа замерла, полотенце в руке превратилось в жгут.
— Полина Викторовна, не говорите ерунду, — фыркнула она, усилием воли выдавливая из себя показное спокойствие.
— Ерунду? — свекровь подняла глаза. В них горел холодный, накопленный за годы огонь. — Максим с утра до ночи на двух работах, а ты в своих интернетах ковыряешься. «Фриланс» твой. Деньги-то его пахнут потом, а твои чем?
— Мои деньги тоже пахнут! — голос Наташи дал трещину. — Нервными срывами и бессонными ночами! Я дизайном занимаюсь, у меня заказы! А вы как приехали, так только и делаете, что считаете наши доходы.
— Ваши? — Полина Викторовна язвительно улыбнулась. — Какие уж там «ваши». Ты на его шее сидишь. Он мне все рассказывает, как ему тяжело.
В груди у Наташи что-то оборвалось. Она обернулась к мужу, который, будто невидимка, молча копался в ящике с инструментами у балкона.
— Максим? Ты... рассказываешь? Что тебе тяжело содержать семью?
Максим не поднял головы, его плечи напряглись.
— Мама просто волнуется, Нать. Не заводись.
— «Не заводись»? — прошептала она. Потом громче, обращаясь к свекрови: — Вы знаете, что в прошлом месяце я оплатила ипотеку? Вашего сына! Знаете, что ремонт в этой «вашей» квартире, который вы так хвалите, на мои сбережения?
— На сбережения, которые ты отложила с его же зарплаты! — парировала Полина Викторовна, вставая. Её тень упала на Наташу. — Хорошая жена создаёт уют, а не считает копейки. Мужчина — добытчик. А ты его нюней сделала! Унижаешь!
— Я унижаю?! — Наташа засмеялась, и смех этот звучал истерично. — Это вы каждый день унижаете меня вашими намеками! «Суп недосолен», «Максим похудел», «в моё время жены справлялись». Я тоже справляюсь! Работаю, дом веду, его носки стираю! А он... он даже словом не защитит!
Она посмотрела на мужа. Он смотрел в пол, и его молчание было громче любого крика.
— Ему и защищать-то нечего, — злорадно заметила свекровь. — Правду не прикроешь. Сынок, скажи ей. Скажи, что устал.
Максим тяжело вздохнул.
— Мама, хватит. Наташа, давай не будем.
— «Не будем»? — Наташины глаза наполнились слезами ярости и боли. — Нет, давай будем. Скажи. Ты устал от меня? От того, что я «тяну» с тебя деньги? Скажи!
— Я устал от этого! — вдруг рявкнул он, ткнув пальцем в воздух между двумя женщинами. — От ваших вечных разборок! Мама приехала погостить, а вы уже когти выпустили!
— Погостить? Она живет здесь месяц! И каждый день — суд над моей жизнью! — Наташа вытерла ладонью предательскую слезу. — А знаешь, что самое обидное? Что ты не видишь, как она отравляет всё. Ты видишь только уставшую маму и... и скандальную жену.
— А ты и есть скандальная! — вскричала Полина Викторовна. — Сын мой извелся весь! Лучше бы ты ему ребенка родила, чем в компьютер тыкать!
Воздух на кухне застыл. Эта фраза повисла, как нож на тонкой нитке. Наташа побледнела. Она видела, как дрогнуло и лицо Максима. Это была тайна, их общая боль, о которой свекровь не знала. О которой не имела права говорить.
Наташа медленно подошла к столу. Взяла чашку свекрови с недопитым чаем. Взглянула в её победоносные глаза.
— Уходите, — тихо сказала она. — Сегодня же. Иначе я не ручаюсь за себя.
— Ты меня выгоняешь? Из дома моего сына?
— Это НАШ дом, — отчеканила Наташа. — Мой и твоего сына. И больше я не позволю вам здесь хозяйничать. Максим?
Он наконец поднял голову. Его лицо было искажено мукой.
— Наташа... она же мама...
В этот момент Наташа всё поняла. Поняла, что её крепость рухнула, потому что стена, на которую она надеялась, оказалась тенью. Чашка выскользнула из её рук и с душераздирающим звоном разбилась о кафель, обдав всё брызгами коричневой жидкости и острыми осколками.
В наступившей тишине был слышен только её прерывистый вздох.
— Выбирай, — прошептала она, глядя только на него. — Или она уезжает. Или уезжаю я. Но вместе под этой крышей мы больше не останемся.
Полина Викторовна открыла рот, но вдруг увидела лицо сына — потерянное, растерянное, взрослое. И испугалась. Испугалась не криков невестки, а этого нового, незнакомого выражения в его глазах.
Максим молчал, глядя на осколки их семейного чаепития, на двух самых важных женщин в своей жизни, разделенных пропастью из его же молчания. А Наташа, больше не плача, ждала. Зная, что сломано сегодня что-то большее, чем просто чашка. И что теперь всё будет по-другому.
Через три часа из квартиры, вместе с вещами, вышли два человека - свекровь и её сыночек.