Утро начиналось как обычно: аромат свежесваренного кофе, мягкий свет апрельского солнца в кухонном окне и тихое покашливание из спальни свекрови. Наташа расставляла чашки, стараясь не греметь. Каждый звук казался ей слишком громким в этой напряженной тишине.
— Наташенька, ты не забыла, что доктор Савельева будет в одиннадцать? — из гостиной донёсся голос Людмилы Степановны. Голос был ровным, но в нём чувствовалась та особая, выверенная интонация, которая заставляла Наташу внутренне съеживаться.
— Не забыла, свекровь. У нас ещё два часа, успеем.
Она принесла в гостиную поднос. Людмила Степановна сидела в своём любимом кресле, укутанная в пуховый платок, хотя в квартире было душно. Её взгляд, острый и оценивающий, скользнул по Наташе, от туфель до аккуратной высокой причёски.
— Что это на тебе? Новое платье? — спросила она, прихлебывая кофе.
— Да, купила на прошлой неделе. По случаю.
— По какому такому случаю? — брови свекрови поползли вверх.
Наташа почувствовала, как по спине пробежали мурашки. «По случаю того, что я ещё молода и хочу нравиться своему мужу», — хотелось сказать ей. Но она промолчала, лишь пожала плечами.
— Просто понравилось.
— Гм. Деньги-то не бесконечные. Миша вон на двух работах крутится. Надо бы экономнее.
Миша. Мысль о муже сжала сердце теплом и тревогой одновременно. Он ушёл затемно, как всегда, усталый и поцеловавший её в макушку сквозь сон. Их разговоры о будущем, о детях упегрлись в глухую стену. Сначала — квартира, потом — карьера, а теперь… Теперь была Людмила Степановна.
Свекровь поправила платок.
— Кстати о докторе. Мне нужно, чтобы ты была рядом. У меня голова кружится, давление скачет. Ты запишешь всё, что она скажет. И спросишь про новый препарат, немецкий, я читала.
— Хорошо, — кивнула Наташа, убирая со стола крошки от печенья.
— И не смотри так мрачно. Ты должна заботиться о близких. Это твоя обязанность. Жена, хозяйка.
«А кто позаботится обо мне?» — пронеслось в голове. Она отнесла посуду на кухню и, прислонившись к холодильнику, закрыла глаза. Ей тридцать. Биологические часы, о которых так любят говорить подруги, тикали, превращаясь в набат. Она ловила себя на том, что в метро рассматривает малышей в колясках, а сердце сжималось от щемящей, непонятной пустоты.
Визит доктора прошёл, как всегда. Наташа молча записывала, кивала, задавала подготовленные свекровью вопросы. Людмила Степановна расцвела, играя роль мудрой, но стойкой страдалицы. После ухода врача она потребовала чаю с мёдом и включила сериал.
Наташа ушла в спальню, будто в убежище. Она достала из шкафа маленькую коробочку. В ней лежали крошечные вязаные пинетки лимонного цвета. Она связала их год назад, в тайне ото всех, в какой-то порыв безумной надежды. Прятала, как преступник. Прижала их к лицу. Ткань пахла шерстью и… мечтой. Тихие шаги заставили её вздрогнуть. Она судорожно сунула пинетки под подушку и обернулась.
В дверях стояла Людмила Степановна. Лицо её было каменным.
— Что это у тебя? — голос звучал тихо, но в тишине комнаты он грохотал, как обвал.
— Ничего. Просто безделушка.
— Покажи.
— Свекровь, это моё.
Людмила Степановна стремительно, не по годам легко, подошла к кровати и выдернула из-под подушки злополучные пинетки. Она держала их в руках, как улику. Её лицо исказилось.
— Это что? — прошипела она. — Это что такое, Наталья?
— Это просто… Я связала. Для будущего.
— Какого будущего? — свекровь повысила голос. — О каком будущем ты говоришь? У тебя есть настоящее! Я — твоё настоящее! Миша — твоё настоящее! Ты думаешь, у тебя есть время на игры в куклы?
Наташа почувствовала, как по щекам поползли предательские горячие слезы. Годы молчания, подавленности, вытесненных желаний поднялись комом в горле.
— Это не игры! — вырвалось у неё, голос сорвался на крик. — Я хочу ребёнка! Мы с Мишей хотим семью! Мы имеем на это право!
Людмила Степановна отступила на шаг, её глаза сузились. Казалось, в комнате стало холодно.
— Право? — она бросила пинетки на кровать, будто они обжигали ей пальцы. — Ты говоришь о правах? А кто все эти годы заботился о Мише? Кто поднимал его одного, без отца, на две мои скромные зарплаты? Кто не спал ночами, когда он болел? Кто отказывала себе во всём, чтобы он мог учиться? Я! Это МОЯ жизнь, вложенная в него!
Она тяжело дышала, приближаясь к Наташе.
— А теперь пришла ты. Молодая, красивая. И думаешь, можно просто так взять и увести его в свою игру? Оставить меня одну? С моими болячками, с моим одиночеством? Нет, милочка. Не позволю.
Наташа, охваченная ужасом и жалостью, пыталась найти слова.
— Мы не хотим вас бросать! Ребёнок — это продолжение семьи, это радость для всех!
— Радость? — свекровь закатила истерический, сухой смешок. — Это слезы, это бессонные ночи, это вечная тревога! Это отнимать у меня моего сына, его время, его внимание, его деньги! У меня их больше не будет! А у тебя — вся жизнь!
Она схватила Наташу за руку, ее пальцы впились в кожу как клещи.
— Послушай меня хорошенько, Наташа. Вам ребёнок сейчас пока не нужен. — Она делала паузу между словами, вдавливая в сознание каждое из них. — Ты должна заботиться обо мне. Пока я жива. Это твой долг. Долг жены моего сына. Материнство? Ты даже не представляешь, что это. Это — отдать всего себя без остатка. Как я. А у тебя сил не хватит. Не хватит!
Последние слова она выкрикнула, и в этом крике вырвалось наружу все: настоящая, животная тоска, страх старости и забвения, ревность, замаскированная под жертвенность.
Наташа вырвала руку. Она смотрела на этого человека, на его перекошенное болью и эгоизмом лицо, и страх внутри нее стал вдруг тихим и холодным. Он сменился странным, пронзительным чувством — ясностью.
— Нет, — тихо сказала она. — Это неправда.
— Что? — свекровь опешила.
— Я сказала — нет. Это неправда, что у меня не хватит сил. И это неправда, что мой долг — заменить вам сына. Ваш долг, как матери, — желать ему счастья. Нашего с ним счастья. Даже если оно будет без вас в центре.
Людмила Степановна побледнела. Она отшатнулась, как от пощечины.
— Как ты смеешь! Я… Я всё расскажу Мише! Он узнает, какая ты эгоистка!
— Расскажите, — спокойно, к собственному удивлению, ответила Наташа. Она подняла с кровати пинетки, аккуратно сложила их. — Я сама ему всё расскажу. И о пинетках. И о том, как мы боимся обидеть вас. И о том, что я больше не боюсь.
Она посмотрела прямо в глаза свекрови, в эти глаза, полные беспомощного гнева и страха.
— Я буду заботиться о вас, Людмила Степановна. Потому что вы — семья. Но я буду матерью своему ребенку. Не вместо вас. А рядом.
Она вышла из комнаты, оставив свекровь одну. Та опустилась в кресло у окна, и ее твердая, негнущаяся спина вдруг сгорбилась. В стекле отражалось ее лицо — вдруг ставшее очень старым и одиноким.
Наташа же стояла на кухне, сжимая в руках маленькие желтые пинетки. Она вся дрожала, но это была дрожь не страха, а освобождения. За окном шумел город, жил своей жизнью. И в этой жизни теперь точно было место для нового, маленького человека. Пусть будет трудно. Пусть будет страшно. Но это будет их жизнь. Их выбор.
А в гостиной, в кресле, тихо плакала пожилая женщина, наконец-то понявшая, что ее сын вырос, и никакие манипуляции, никакие требования не смогут вернуть то время, когда он нуждался только в ней одной. Война за внимание была проиграна, едва начавшись, потому что оружием в ней была любовь, а любовь, требующая жертв, уже не любовь, а тюрьма.