Сказка о мести
У восточных славян, как и у многих других народов, считалось, что покойники делятся на две категории: умершие «правильной» и «неправильной» смертью. Собственно, «правильно» умершие – те, кто умер естественной смертью, прожив отмеренный срок. Самоубийцы, убитые матерями младенцы, некрещеные, погибшие в результате несчастного случая и те, кого прокляли родители или колдуны – умерли «неправильно». По народным поверьям девушка, умершая «неправильной» смертью — утонувшая обрученная или утопившаяся из-за любви — становилась русалкой.
Глава 1. Ворота
Маришка упивалась жалостью к себе. Повод был так себе, на мировую катастрофу не тянул, но все же. Ее развел по телефону «майор ФСБ». Мошенники кинули на полмиллиона, но обидно было не из-за денег.
Маришка, или правильнее было бы называть ее Марина Григорьевна, преподавала историю в юридическом институте. Она себя считала грамотной женщиной, отлично разбирающейся в законах. К тому же имела ученую степень. И вдруг такое фиаско – повелась на банальный развод, описание которого сама же пересылала в Вотс Аппе всем знакомым всего две недели назад. Стыдобааааа…
Маришка рухнула в грусть-печаль, и сейчас красиво, как в кино, совершенно беззвучно роняла слезы, жалела себя и проклинала свою тяжелую судьбу.
Надо признать, что главной бедой все-таки был не этот проклятущий «майор» с низким, мягчим и обволакивающим голосом, от которого она и потеряла голову, а неустроенность личной жизни. К своим сорока годам Марина Григорьевна кроме сомнительных предложений замутить отношения «без обязательств» получала внимание только от мужчин, которых считала недостойными даже ее мизинца.
Марина и правда была красавицей. Высокая ростом, стройная, ухоженная и манерная, она как магнит притягивала мужские взгляды. Копна рыжих волос, острый взгляд… Когда она неслась огненной фурией по коридору института, высоко задрав подбородок, то спиной чувствовала прилипшие к заду в обтягивающей юбке взгляды. Она даже заводила иногда интрижки с пятикурсниками, но это было больше от смеси скуки и горького одиночества. Без тех самых «обязательств».
Марина же хотела «настоящего мужчину» — молодого, симпатичного, ухоженного, непременно обеспеченного, холостого, без всяких там бывших жен и кучи детей. А еще умного, занимающегося саморазвитием, не пьющего, внимательного, заботливого и готового взять на себя ту самую ответственность, от которой остальные отказывались.
Но властный характер и желание непременно указать всякому встречному как ему следует жить, быстро сметало с горизонта личного фронта всех помышляющих о дружбе и любви с этой генеральшей, как за глаза называли ее коллеги и студенты. Себе же исчезновение очередного кавалера она объясняла тем, что это не «настоящий мужчина» и ему до ее «уровня» еще расти и расти.
Тем временем, пока Марина Григорьевна жалела себя, не жалея времени и макияжа, на Москву опускался вечер. Замученные жарой люди потянулись в парки – в прохладу вековых кленов и дубов, к прудам, вокруг которым хороводом плакали ивы.
Вот за их длинными ветвями, которые отделяли уютный закуток у воды от остального парка, Марина и решила присесть. Каким-то чудом здесь никого не было. «Место будто заколдованное» — отметила она про себя, и тут же осеклась по поводу глупых мыслей про волшебство. Все разговоры про эзотерику, магию и прочий бред она отметала сразу. Религия и суеверия — для темных и необразованных людей, а она к таковым не относится.
Мариша устроилась у самой воды и даже опустила в нее ноги, усевшись на бревнышки, что стенкой подпирали бережок в этом месте. Четко напротив ее убежища, в середине пруда был живописный островок, весь покрытый деревьями. В их тени прятались выстроенные в 19 веке ворота, которые почему-то называли Русалочьими. Интересно откуда такое название? Вообще, она знала все подобные постройки для развлечения гуляющих в Царицыно, разбросанные по парку: грот со статуей богини, храм Цереры, Башня-шутиха, мостики и павильоны. Вот и ворота из головы того же затейника, наверное. Женщиной она была обстоятельной, и раз уж такой вопрос возник, а ответом на него она раньше не озадачилась, то тут же достала телефон, забила в поисковик: «Русалочьи ворота» и открыла первую же ссылку.
«Легенда о Русалочьих воротах в Царицыно связана с аркой, названной так из-за народных преданий о русалках и празднике Троицы, когда девушки водили хороводы рядом с ней.
Тайны и народные поверья: В народе также ходили слухи о том, что в пруду водятся русалки, но эту деталь обычно не обсуждают».
«Бред какой-то опять понапридумывали!» — выругалась Марина на «волшебные ворота». Взгляд ее с отражения ворот в тихой воде скользнул на нее саму. Она поправила непослушную прядь, провела рукой по груди, полюбовалась ногами. Хороша же! Пусть катятся к черту эти идиоты, которым она не досталась. И майор этот туда же!
Она перебралась на берег, расстелила пиджак и устроилась поудобнее. Страшно клонило в сон. Она откинулась навзничь, чтобы просто немного расслабиться, подложила руку под голову, и стала рассматривать постройку.
Немного полежав, она снова села, потянулась к сумке и аж подпрыгнула: рядом сидела какой-то неземной красоты девушка – маленькая, хрупкая, длинные волосы скатывались пепельной волной по плечам и укрывали ее до самого пояса. Гладкая кожа была белой настолько, что отливала голубизной и просвечивалась, позволяя видеть как по шее и вискам разбегаются дорожки тонких венок. Но самыми удивительными были глаза: сине-зеленые, столь печальные, будто омут, где веками копились скорби и горе всего света.
— Вечер добрый, красавица, — пропело, словно прожурчало ручейком, это невероятное создание. Маринка даже растерялась… если ее приветствовали красавицей, то каким эпитетом наградить эту барышню? – Увидела, что грустно тебе, решила подойти, познакомиться. Меня Мария зовут.
— А я Марина, — и добавила, почему-то сочтя нужным уточнить: – Григорьевна.
— Вон оно как совпало, — девушка смотрела на нее пристально, не отрывая глаз, и у Маринки по спине побежал холодок. Хотелось встать и уйти подальше, но что-то держало ее на месте, возле этой странной, будто из другого мира девицы.
«Может, я сплю? Хотя если бы я спала, то мне бы не пришла в голову такая мысль», — подумала Марина.
— Ты веришь в чудеса? — в омутах заплясали веселые искорки.
— Нет, — отрезала Марина. Она вообще не очень любила, когда над ней потешались тайком, а девица эта наглая именно этим и занималась, судя по всему.
— А во что веришь?
— В науку. В историю. Фактам верю, — отрезала она.
— А хочешь я расскажу тебя историю с фактам? Про Ивана Грозного и опричнину?
— Откуда у тебя эти факты взялись? – Марине не удалось скрыть в голосе профессиональный интерес.
— Ну Марина, — уже хохотала девица, понимая, что собеседница клюнула на приманку и с крючка не сорвется. – Вот ты кино смотрела, где машину времени изобрели и во времена Грозного попали?
— "Иван Васильевич меняет профессию"? Кто ж его не смотрел! Но там исторических фактов нет – все фантазии сценариста.
— А про машину времени веришь, что не фантазия? Может, я на ней и прибыла в ваше время?
— Да ну бред какой! Зачем?
— Ну, скажем, чтобы восстановить справедливость.
— Какую?
— Например, историческую. Чтоб правду узнали.
— Ну допустим. И что, расскажешь, как все было?
— Расскажу. А ты слушай, Григорьевна. Слушай.
Глава 2. Знакомство
Родилась я в семье именитой, что род свой ведет от Рюрика. Матери своей я никогда не знала, мне про нее не сказывали, сколько не спрашивала. Но тятенька во мне души не чаял, и баловал, как мог, — речь Марии лилась ручейком, и Марина словно погружалась в те далекие времена, а перед глазами разворачивались события давно минувших дней. Явно представился ей могучий красавец-богатырь, потомок великого рода, который несет на руках дочурку — маленького белокурого ангела.
— Жили мы тогда в усадьбе в Тарусе — воеводствовал папенька в тех землях. И когда женился, выбрал место для гнезда семейного на слиянии двух рек – Оки и Тарусы. Прозорливый был, и землю тонко чувствовал.
— Реки, земля... Ты вообще про что?
— Каждая река со своим характером, вся вода в мире живая. Бежит речка между деревень разных, оглядывается, в каждой чему-то учится, что-то познает. Дождь прошел – смытое небесной водой или в землю уходит, или в реку ручьями уносит. А река несет свою науку в океан, где есть знания обо всем на свете.
— Типа как в Интернете чтоли? — Марина откровенно потешалась над этим тощим цыпленком с ее сказками.
— Типа да, — пигалица толи делала вид, толи и вправду не замечала сарказма собеседницы. — Вода все слышит и все помнит, в ней и слезы людские, и радости растворены.
— Ну надо же. Прям помнит? - она продолжила издеваться над дурочкой.
— А ты поставь две банки воды и над одной молитвы читай, а другую брани каждый день. И два одинаковых растения поливай этой разной водой.
— И?
— От брани зачахнет. Впрочем, и второй зачахнет просто от одного твоего присутствия.
Маринка аж задохнулась от злости и даже не смогла ничего высказать нахалке. Цветы у нее и вправду не росли. В ее доме выживали только кактусы.
— Так вот когда две реки сливаются, это как два мира соединяются, сила в том месте и мощь. Тятенька в таком месте и начал строить дом. Эх… Церквушку надо было впереди дома, или хотя бы часовню. Они бы стихию усмирили и от всего дурного, что две реки несли, нашу семью уберегли. Кто знает, может и со мной бы такого не случилось…
— Это ж сколько ж тогда в океане всего мрачного плавает? Как мы не передохли то еще всем миром? — невысказанную злобу Маринка ввернула в язвительный вопрос.
— Там вода соленая, а соль растворяет все беды. Сама ж дома полы с солью моешь, — Мария смотрела на Маринку так, словно мыть полы с солью было проявлением вселенской наивности.
— А ты откуда знаешь?
— Из океана выудила.
— Как?
— Не перебивай, пожалуйста.
— Ты мне не рот не затыкай, чем я полы мою у себя дома – это мое дело! Я соль в воду добавляю для блеска и чтобы…
— Ты слушать будешь или я замолкаю? — перебила Мария.
— Продолжай, — буркнула Марина, которая кипела от негодования, что ее так по-хамски прервали. И вообще эта барышня бесила ее все больше и больше своим неторопливым рассказом с нотами нравоучений. Но она стиснула зубы, ожидая перехода этой нудной истории к женам царя, потому как браки Ивана Грозного - это зыбкая почва для всех историков и она надеялась выудить хотя бы крохи информации.
— Так вот. Дом тятенька выстроил на зависть соседям – высокий, белокаменный. Тянулся он меж двух берегов как корабль сказочный. С одной стороны крыльцо высокое с резными деревянными балясинами, с другой — широкая терраса, от ветра, непогоды и яркого солнца стеной хмеля ползучего прикрытая. Мы там на закате ужинали всей семьей, да гостей привечали. Много я видела славных воинов – друзей отца…
Однажды, мне тогда пятнадцать лет исполнилось только, приехал к нам воевода новгородский, а с ним – сын его, едва вошедший во взрослые лета, но уже показавший в бою себя воином, как говорили, смелым и бесстрашным. Ох и хорош собой был: росту богатырского, сложен ладно, стати княжеской. Русый волос волнами на плечи ложится, а глаза… как посмотрел он на меня, так вроде до души до самой достал, да так там и остался. Иваном назвался.
Я от пола поднять на него не смела, но сразу поняла, что и я ему люба. Так и сидели за столом: он меня глазищами своими, как стрелами, пронзает, а я красная как свекла до самых ушей, в тарелке ищу смелости. Хотя и не робкого я десятка: и на охоту с отцом выезжала, могла и конюших выбранить, если они без усердия лошадок чистили. Да и вообще всегда прямо и открыто смотрела людям в лицо.
Еще по второй чарке не налили, а сотрапезники наши уже заметили, как он меня своими гляделками сверлит. Шуточки начали отпускать, мне от того совсем неловко сделалось. А виновник моего стыда с ними зубоскалит, говорит, мол, дочка у хозяина – красавица писанная, хоть сейчас женился бы, да не понимает, почему она глаза свои прячет, никак они у нее в разные стороны глядят. За столом – хохот и веселье, а я еще пуще вспыхнула, поднялась и в свою горницу убежала.
Села у открытого окна на лавку, а меня трусит всю, словно озноб напал. И обидно до слез, что на смех меня подняли, а я, такая на язык всегда острая, даже ответить не смогла ничего. Да и понравился мне этот веселый богатырь былинный, чего греха таить. И совсем тут меня тоска накрыла, что разревелась я, да и прикрикнула, топнув ногой: «Ну, злыдень, берегись!».
А из-под окна с улицы голос:
— И что же ты, красавица моя, задумала? Со свету меня сживешь? — и опять хохочет, негодник.
— А вот и сживу!
— А сживай! Я все равно, как тебя увидел, сразу понял, что судьба нам по жизни вместе идти. И без тебя мне теперь свет этот не мил будет…
Меня слова те словно огнем прожгли, радостным огнем. Но гнев тогда мой не утих еще, я ему и бросила:
— А не пойду за тебя теперь. Хоть топись!
— Смотри как бы тебе самой не кинуться в воду от тоски по мне! — и хохочет, проклятущий.
Долго я сидела тогда у окна, прислушиваясь ночи. Вдалеке малиновка поет сладко, только вот под окном тишина.
Глава 3. Сватовство
Проснулась я утром от топота копыт и негромких окриков, какими лошадей понукают. Гости еще до зари уехали, а с ними и Иван, которого я в тот момент ненавидела больше, чем любила. Только вот уехал он, и словно душу мою с собой увез… Не мил мне день, и ночи бессонные покоя не приносят. А забудусь коротким сном, снится мне то свадебный пир, то омут темный в реке и погибель. Но кому сгинуть в этом омуте я не ведала – другу моему сердечному, по слову моему злому, или мне самой от тоски по нему.
Так и промаялась я все лето, пока однажды к вечеру не влетели во двор мальчишки с криками: «Сваты! Сваты к Марье едут!»
У меня сердце зашлось так, что аж дышать невозможно стало. Я ж сразу подумала, что от Ивана это сваты то… Ан нет, то Романовы захотели с Долгорукими породниться…
— Маш, так ты из Долгоруких? Тех самых?!
— Их тех, из тех… Из наших был князь Юрий, что Москву основал. Ну вы считаете, что он ее основал.
— А разве иначе было?
— Знаешь, почему его Долгоруким стали звать? Враги боялись его страшно, знали, что обиды не простит, и где не прячься, дотянется ручищами своими загребущими. Вот и до боярина Кучки дотянулся. Не знаю, как Степан во враги Юрия попал, но рассорка у них вышла еще в юных летах. Вроде по вине Степана невеста Юрия погибла, но это не точно. Он тогда сбежал от возмездия, и считал, что надежно спрятался, забравшись в глушь лесную. Хозяйство со временем заимел большое, семьей обзавелся, богатство накопил.
Юрий его только спустя почти полвека нашел, а Кучка не признал в нем ни врага своего давешнего, ни князя Владимирского. Расправа суровая была, детей боярина он к своим сыновьям приставил… Хотя не к добру, ну да не о том речь сейчас. Земли Кучки присоединили к Владимирскому княжеству, а на месте усадьбы сделали заставу.
— Из которой потом выросла Москва… — подхватила Маринка. – Не особо отличается от официальной версии. Так что там дальше про свадьбу то?
— Я в ноги папеньке бросилась, говорю: «Не дай сгинуть мне, не давай согласия. Сердце свое я гостю нашему новгородскому отдала. Как не пришлет сватов до зимы, так пойду за Романова…»
Отец задумался тогда крепко. Говорю же – прозорливый он был, чуял неладное, но отказать единственной дочке не смог. А кабы тогда сосватали меня, глядишь, беды бы не случилось.
Глава 4. Расправа
Весь остаток лета я промаялась в муках любовных. Иван снился мне каждую ночь, как наяву. Правда все стороной стоит, улыбается и не идет ко мне. А когда опять кошмар про омут и утопленников.
Осенью молва донесла, что новгородские измену замыслили, бурлит русское царство, беде быть. У меня тогда сердце екнуло – к нам то по что они приезжали? Не к измене ли батюшку склонить? Было сунулась выведать у него про бунт да судьбу богатыря моего, но отец на меня только прикрикнул, что не в свое дело лезу. Мне бы, мол, брата няньчить, да жениха выбирать, а я про дела государственные выведываю.
Кстати, про братика сказать забыла! В тот год, по весне, моя мачеха родила сына – Владимиром назвали. Хорошенький малец, я к нему привязалась сразу. Родненький же.
В ноябре гонец от царя прискакал с приказом собрать людей и присоединиться к войску в походе на Новгород. Отец как уехал, я и слегла с горячкой нервной от страха за судьбу возлюбленного своего. В память пришла только после Рождества Христова. В усадьбе все смурные ходили, чернее тучи. На расспросы мои никто толком ничего ответить не мог, только слухами делились: что государь наш, Иван Васильевич войска собрал огромное, болтали, что сто тысяч человек. Пошел на Новгород, казнил всех бояр и сжег город.
— Не было столько воинов на Руси в то время, — безапелляционно заявила Марина. — По летописям около 15 тысяч людей было в том походе. Я про разгром Великого Новгорода лекцию студентам читаю, в тему вникала. Ты, наверное, только по слухам знаешь, а я все документы поднимала.
— Хорошая ты баба, Марина, но язык у тебя впереди тебя бежит, потому как ты ему не хозяйка. Давай-ка я тебе помогу с этой проблемой справиться, раз уж ты согласилась слушать, а не перебивать.
Маринка почувствовала, что губы сомкнулись так плотно, словно склеили их. Ей стало страшно до жути, но и пошевелиться она тоже не могла.
— Во, так то лучше будет. Слушай дальше. В конце января отец людей прислал, с письмом и приказом как дни теплые выдадутся, собирать нам с мачехой пожитки и двигаться обозом в Александровскую слободу. Людей с собой брать не велел, мне за няньку Володеньке быть, конюшему немому — обозом править, да мою нянюшку старую взять, что в доме нам прибирать помогала.
Оно хоть и недалече ехать было, а с маленьким мы три дня добирались.
Глава 5. В слободе
По приезду разместились в доме большом, светлом и теплом. До палат царских – рукой подать, только по мосту через реку перейти. Новый дом наш, царем пожалованный ему, как новому воеводе государства, тоже на берегу стоял. Мне особенно беседка в саду приглянулась, что над водой была устроена.
Тем же вечером меня отец позвал по берегу пройтись, слободу осмотреть.
— Марьюшка, дочь моя… Разговор у меня к тебе тяжкий будет… — начал он едва мы от дома отошли. Говорил он с паузами, будто тяжелые валуны ворочал и ему между словами отдых требовался.
Все у меня внутри тогда обмерло, потому что поняла я, к чему разговор этот. Еще как болтать про казни начали, поняла, что не увижу я друга своего сердешного.
— Сказывай, папенька, — я постаралась виду не подать, что внутри меня холод могильный разлился.
— Не дождешься ты любимого своего… Нет его больше на свете этом, — отец говорил тихо-тихо, словно через силу.
Я тогда почуяла, что если рыдать начну, то словечка больше не скажет. Поэтому держалась изо всех сил.
— Папенька, ты мне скажи… Он среди изменников был?
— Ох, доченька… Сложно тут все, запутанно. Измена она вроде и не измена вовсе, но…наказ тебе строгий: никому никогда не сказывай, что были они у нас в Тарусе. От этого жизнь моя зависит, да и всего семейства нашего.
— Батюшка, а ты тоже… с изменниками? — я перешла на шепот. За себя я не боялась, а вот отца и Володеньку потерять – выше моих сил было даже представить.
— Марьюшка, сложно тут все… И бояре против царя умышляют постоянно, и опричники людей секут без повода. Да Малюта еще… зверь лютый.
— Кто такой Малюта, батюшка?
— Не знать бы тебе лучше его, Мария. Сподручный царя, Григорий Скуратов, из бояр Бельских. Ростом мал, а злости в нем — на сто чертей хватит. Сторонись его, пощады не знает. Для него что боярин, что митрополит, что девица или дитя малое – все едино, если он решил, что против царя у них умысел есть. Голыми руками задушит.
— И дитятко? — ахнула Мария.
Отец промолчал.
— Всю семью Ивана твоего извели под корень. Не замышляли они измену против царя, я точно знаю, что наговор это был. Да и вообще вся эта история похожа на умышленную рассорку… ну да не мне судить о том. Ты главное запоминай – нигде не сказывай, что знакомы мы были. Малютины ребятушки еще сыск не окончили, не дай Бог услышат чего. Про сватов от Романовых тоже не болтай. Не ворошить лучше ту историю. Свободы у тебя тут меньше будет, чем в Тарусе, но раз на службу меня царь взял, я о твоем будущем похлопочу.
Тут уже я не выдержала, зарыдала. Как представила, что милого моего нет на свете, а меня замуж отдадут – жизнь мне не мила стала.
Глава 6. Весточка
Но как-то потихоньку до весны дожили. Со двора я старалась не выходить, опричники ребята горячие и вольные. Меня еще по зиме один подловил, зажал у забора, да под юбку полез. Я ему в волосы вцепилась, а он только пуще хохочет, мол, горячая какая девка попалась. Меня как осенило:
— Ты, говорю, козел душной, просто не знаешь какой у меня папенька горячий! Я ему на тебя покажу, так голыми руками придушит!
Он замер на миг, а я успела тем воспользоваться, укусила его за ухо со всей яростью, на какую способна была, да вырвалась.
— Воеводова дочка я!
После того случая только с конюшим по слободе ходила.
Володенька подрастал, к лету на ножки крепко встал и полюбилось нам с ним на реке играть. Как-то братик уснул у меня на коленках после полудни на бережку под ивой.
Я воду всегда любила, волшебство в ней какое-то есть. Все беды растворяются, если с речкой поговорить. Если в безветрие долго на воду смотреть, видится, как водная гладь мир наш грешный будто надвое делит… Мы можем потрогать и ощутить воду, она видима, ощущаема и даже имеет вкус, а сейчас и цену. Как и вся наша реальная жизнь. Но не можем потрогать и ощутить воздух. Только разве его нет? А что мы тогда вдыхаем? Так и мир мыслей, эмоций, желаний и выборов… Он тоже невидим и неосязаем, и купить там ничего нельзя.
А теперь смотри как интересно: капля росы скатывается с листочка ивы. Этот процесс незаметен и тих. Но упав на гладь воды, капля образовывает круги, которые уже не просто видны, а притягивают взгляд.
Ведь так и вся наша жизнь, все обстоятельства, люди и события — это зеркало, водная гладь мира эфирного, тонкого: мира наших мыслей, убеждений, желаний. Где-то там в глубине этого мира возникает желание, которое мы часто даже не осознаем, как ту каплю росы, которая тихо покатилась по листу. И вдруг приходят в нашу жизнь какие-то людей или событий, которые всеми силами помогают этому желанию проявиться и исполниться.
А меня тогда одно страстное желание мучало — узнать, как любимому моему Ивану в мире ином, что тоже вроде как отражение нашего. Но весточку оттуда не подашь.
И вдруг голоса слышу:
— Так Малюта казнил его?
— Самолично задушил.
— А за что?
— Митрополит в Твери был, куда царь за благословением заехал, чтобы на Новгород пойти. А Филарет отказался. Еще и выговаривать царю стал, что грешное дело удумал он и пред Богом ему оправдания не будет. Царь в гневе выскочил во двор, а Малюта задержался.
— Ох, беде быть…
— Уже беда. Знаешь сколько людей порубили опричнички? И большинство погибло без вины своей. А потом еще царь велел сыск учинить, и больше сотни бояр казнили на главной площади.
— А воевода тамошний?
Тут я аж дыханье затаила, по мыслям моим они весточку мне от Ивана принесли, не иначе.
— Того Малюта порубил первым дело. На коне ворвался в палаты и прям на глазах у семьи. Да и семью потом… лучше бы уж следом за ним.
— Лютовали?
— Жену с детьми малыми на следующее утро казнили по приказу царя, а сына старшего Малюта в пыточной уморил. Дознаться пытался про изменников.
— Да уж…
Голоса утихли, а я обмерла при тех словах, и не знаю, сколько просидела так. Покуда Володенька не проснулся, и тормошить меня не стал.
Глава 7. Жених
С того разговора возненавидела я лютой ненавистью этого Малюту, которого даже не видела ни разу. Стала прознавать про него, да папенька меня одернул, сказал, что молодой девушке не гоже любопытствовать про мужчину.
Не допытывалась больше, но ушки на макушке держала всегда. И научилась мимоходом тему заводить в нужную мне сторону. Прознала так, что Малюта – верный пес Ивана Васильевича. На расправу с врагами царя скорый, жизнью особо не дорожит, договориться с ним сложно. К тому же хитер, как змий, и изворотлив.
Вообще опричников так и звали за глаза: «Царевы псы».
— Маш, а правда, что у них к седлу была песья голова пристегнута? — выпалила Маринка и поняла, что ее безудержное любопытство сильнее любых чар, раз она снова может говорить. Надо только гнев свой сдерживать и не спорить с этой девицей.
— Правда.
— Прям отрубленная?
— С ума сошла чтоли? Глупость-то какая… Смердеть же будет невыносимо. Из дерева мастера вырезали да раскрашивали.
— Аааа… так потому и не нашли их наши археологи.
— Жгли их потом, ну да ладно, слушай дальше. В марте всем знатным родам разослали указ явить дочерей на смотр невест для царя. Он хоть и стариком сорокалетним был уже, но удумал еще наследников завести. Отцу тоже велено было меня привезти. Я в ноги папеньке кинулась, но он хоть и баловал меня все жизнь, тут царя ослушаться не посмел. Одна надежда была, что меня недостаточно родовитой найдут. О матери моей папенька говорить отказывался, но царь, видимо, знал о ней больше, чем я, раз повелел его очам представить.
Ох, какой позор был… Смотр тот в Москве учинили, понавезли бояре своих дочек. Там я в первые близко увидела псового вожака — Малюта лично невест осматривал, да заставлял юбки задирать. Мол, бедра широкие должны быть, а под сарафанами не видать. Ненависть моя к нему еще пуще за то унижение разгорелась.
В итоге выбрали два десятка девиц, коих представили царю. Он тогда Марфу Васильевну выбрал, Собакину. Да вот только умерла она через две недели после свадьбы.
— Маш, а от чего померла?
— Не знал никто, но слухи поползли, что царь проклят. Мол, с кем ложе разделит, той смерть сразу. Потому-то после Марфы даже самые отчаянные бояре, кто желал с царем породниться, стали своих дочек из слободы увозить. Болтали еще, что сами Собакины эти слухи и распускали, за что царь отправил их в ссылку.
После смерти Марфы опять про женитьбу слухи поползли. Но церковь больше трех браков запрещала. Царь угрозами и щедрыми дарами монастырям все-таки выбил разрешение на женитьбу. Собрался было новый смотр проводить, но там уже бунт начал зреть не за власть, а за жизнь… Потому сделали все тихо — выбрали невесту с прошлого смотра – Анну Ивановну, из Котловских. Тихую свадьбу в слободе играли. Я только один раз ее видела, когда они из собора выходили после венчания.
Болтали, что на пиру сидела она печальная и бледнее смерти. Что случилось ночью в царских палатах — никто не знает, да только видели Анну после свадьбы всего несколько раз. Еще бледнее прежнего и с заплаканным лицом. Потом и вовсе пропала она из виду, а царь стал новую жену выбирать.
Глава 8. Невеста
На Покров день батюшка домой вернулся мрачнее напитанной снегом тучи. Сел за стол, замахнул чарку настойки и позвал меня на разговор.
— Марья… Царь велел к свадьбе тебе готовиться…
Сердце мое забилось часто-часто, как птичка в клетке. Почуяло, что и мне неволя уготована. За время, что мы жили в слободе, я уже запомнила, что «царь велел» — это окончательный приговор. Спорить – вызвать гнев царя и немедленную расправу от Малюты, либо подозрения в измене, что еще хуже. Но поводы были — Ивана Васильевича отравить пытались уже столько раз, что опричники счет потеряли. То кухарку поймают с отравой, то постельничий заподозрит слуг царских в попытке травы ядовитые в подушку напихать. То убийцу на заднем дворе словят и он под пытками сознавался в умысле против царя. Где уж там правда была, а где люди из страха на себя клеветали – только сам Малюта, наверное, и знал.
А потому не стала я папеньке сердце рвать, на нем и так лица не было. Убежала в горницу свою поскорее. Рыдала всю ночь, просила Ивана моего меня к себе забрать, да проклинала его страшными словами, что меня бросил одну в этом мире.
Когда играли свадьбу царскую с Анной, то торжественность соблюли – венчание в церкви подле палат царских, да пир свадебный. Моя же свадьба была больше на похороны похожа. Разрешение на венчание царь даже не просил — уготовил мне участь невенчанной жены. Пир собрали тихий, в ближнем кругу – жених с невестой, папенька мой, Малюта окаянный, что брак наш устроил, да еще десяток его псов.
Отец молча выпивал чарку за чаркой, царь на него взгляды бросал не добрые. Опричники после первых чарок балагурить было начали, но Иван Васильевич молча по столу кулаком ударил, они и притихли.
А сердце мое уже знало, что не свадьба это, а поминки мои.
Недолго длился пир, как пришли служанки, и повели меня под руки в покои царские – к брачной ночи готовить. Я еще дома в сапожок нож припрятала, решила, что лучше порежу себя, чем невенчанная да со стариком лягу. Служанки меня раздевать было начали, да я прогнала их с криками, что раз я теперь жена царская, то и приказы мои – ровно как Ивана Васильевича приказы.
Села одетая в кресле у камина, а как шаги нетвердые царя услышала, так вскочила и нож к шее своей приставила. С ним он меня и нашел в спальне.
Глава 9. Брачная ночь
— И что же ты девица удумала? — Иван Васильевич удивился, но не разгневался. Прошел в горницу, сел в другое кресло, вытянул ноги и взглядом показал на сапоги: — Ну-ка, положи игрушку свою, а то порежешься невзначай. Сапоги мне сними, жена, а то ноги ноют. Подагра окаянная…
— Не жена я тебе! — внутри меня рос гнев лютый и праведный. – Не буду с тобой жить во грехе!
— А куда ж ты денешься-то, милая? — царь улыбался, и меня это еще пуще злило.
— Убью себя!
— Неужто быть мертвой невестой лучше, чем царевой женой? – тихо спросил меня…получается, что муж. Голос его был такой грустный, словно не я умирать собралась, а он сам уже одной ногой в могиле стоял. Стыдно мне стало… Опустилась я обратно в кресло, спрятала ножичек в сапог и решила, что объясниться надо мне.
— Не гневайтесь государь, другого люблю — мертвого уже, но сердце мое с ним, — я так удивилась поведению и смиренным словам царя, которого молва представляла гневливым супостатом, что опустилась на колени возле него и стала снимать сапоги. — Ежели бы была на то воля Божья, да венчали бы нас с вами по закону Божьему, я бы верной и преданной женой вам стала. А без любви, да во грехе жить не буду, хоть убивайте.
— Ты садись, дурная девка в кресло, да сказывай… Это ж какого другого? Малюта мне все о тебе донес, не было у тебя женихов, и никто к тебе даже свататься не думал. Да и не видели подле тебя никаких молодцев.
— Хитер ваш Малюта, да тут сам себя обхитрил. В Тарусе еще жених у меня был…
— Вон оно как… И что ж не поженились?
— Папенька не велел говорить никому, иначе и ему, и Володеньке не жить, как он сказал.
— Сказывай, слово царское даю, что не трону твоих родных. Не зверь я, хоть я считают меня таким…
— Все сказывать? Как есть?
— Да. Как мог Малюта такую оплошность допустить, что девку порченную царю в невесты сосватать? А ежели допустил – значит либо дурак, либо умысел на то у него был. Сказывай! — прикрикнул царь.
Знаешь ли ты, сколько горя и слез скапливается в сердце, если горе случилось, а рассказать об этом некому? Вот и я не знала. А царь подпер кулаком подбородок, уставился на меня глазищами своими темными и замолк. Особое что-то в его глазах было. И в молчании этом гробовом.
Я хотела без подробностей поведать что да как было, но под взглядом его исповедоваться начала. А он все смотрел на меня и слушал, пока я, обливаясь слезами, сказывала ему про встречу нашу с Иваном, да как влюбилась без памяти и ждала весточки каждый день. И как Малюту ненавижу люто за то, что на муки такие обрек его.
После того, как я умолкла, Иван Васильевич тоже долго молчал, устремив взор на огонь свечи. Потом встал, посмотрел на меня еще раз, словно прощаясь и вышел.
А через минуты враг мой лютый зашел:
— За мной иди.
— Куда идти?
— За мной. И рот закрой свой, наговорила уже!
Глава 10. Мост
Из палат царских к воротам меня повел, а дальше к мосту. Не знаю куда ему царь велел меня отвести, да только поняла что, не жить мне больше птичкой вольной. Дорога та недолгая была, но я всю свою короткую жизнь вспомнила. И счастливое детство в Тарусе, где папенька меня баловал. И дом отчий между реками. И пиры развеселые, где гостей собиралось множество. И Ивановы слова под окном, про то, что я сама утоплюсь от тоски по нему. И про нож вспомнила, что привычным движением обратно в сапог засунула, когда царь мне велел сесть.
На мосту сделала вид, что споткнулась – там бревна не все ровно уложены были, и подозрений не должно было возникнуть. Упала вроде, а сама вытащила нож и кинулась на супостата ненавистного. Не знаю, на что надеялась… может на неожиданность. Но подумала, что раз мне не жить, то и дьявола этого не должна земля русская носить.
Ярость моя мне сил придала, но куда девице против воина? Нож он у меня из рук выбил в одно мгновенье, а в следующее я уже держал меня за горло и прижимал к опоре моста. Да так сдавил, черт лютый, что я сознание начала терять. Только ненависть и отчаяние мне сил дало, я ему коленом то двинула между ног, вырвалась и в воду прыгнула.
Глава 11. Нашла!
Мария замолчала, а Маринка почувствовала, что дуру эту ей совсем не жалко. Грозному тогда было лет сорок, может, чуть больше. Какой он старик? Ну да, мораль тогда строгая была, но прав был царь — разве мертвой невестой быть лучше, чем царевой женой? Дура и есть, еще и на Малюту кинулась, а потом в воду ледяную прыгнула. Нашла способ сбежать.
— А куда мне бежать было? — ответила Мария на вопрос, который Маринка еще не задала. – Все одно поймали бы и либо казнили вместе со всей семьей, либо в монастырь упекли, как Анну. Поплыла было к берегу…
— Сил не хватило? — съязвила Маринка.
— У меня на тот момент одно страстное желание было – отомстить Малюте, вот на него сил не хватило — отрезала Мария. – А плыть к берегу мне смысла не хватило.
— И что?
Мария посмотрела на нее как-то по-особому. На этот раз не просто не добро, а с ненавистью лютой:
— Что, окаянный, думал, не доберусь до тебя? Я тебе остаток твоей поганой жизни тогда испортила, помнишь? Как в немилость ты у царя впал? Как послал он тебя на войну…. И как шмальнули тебе в спину твои же подельнички. Случайно, думаешь? — Мария захохотала. Глаза ее горели голубым пламенем, волосы, словно наэлектризованные, торчали теперь дыбом. Да и лицо было теперь не бледно голубым, а темно-серым, с почти черными губами. Маринка испугалась так, что ни шевельнуться, ни говорить не могла от страха, который когтями в горло вцепился.
— Я тебя, ирода в той жизни через подручных твоих достала. Не знал, что незамужняя девица, которую жажда мести одолевает, в русалку оборачивается? Думал, что сказки это все? Неееет, пес поганый. Не может душа в другой мир с таким грузом уйти, а всей силы невиновной девственницы вы, живые, даже не представляете. Главное оружие наше — морок. Гипноз по-вашему. Замороченный человек собой не владеет и послушен, как кукла заводная. Куда скажешь — туда и идет. Что мне надо — то делает. Я вот сейчас хочу, чтобы слушала ты меня молча и от ужаса перед будущим трепетала. Поэтому будешь молчать, слушать и не посмеешь шевельнуться даже без угроз. Нет у тебя своей воли больше, только моя.
А вторая сила русалок — с водой разговаривать. Мы из этого мирового океана любые сведения в секунду получаем, как ты из своего Интернета. Через воду и морок наводим — полюбовался отражением своим, гордыня заиграла, в нее можно ручейком влить любую прихоть русалочью.
Я через воду тебя и в следующей жизни нашла. Помнишь? Как на каторгу шел босой по тайге? Думаешь, случайно тебя соседи избили и разули? Нееет, супостат. То тоже морок был. В вашей связке женщина была, мне понравилось, что она рыжая и рябая была, как и ты тогда, при Иване Васильевиче. Я от Владимира за вами следила, долго момент улучить не могла. А потом за Уралом уже вброд реку когда переходили, я дождалась таки своего часа. Сильно она тогда захотела утопиться от отчаяния, прям как я тогда. Вот на этом ее и подловила, внушила ей мысль, что надо каторжника одного наказать сначала. Знаешь как весело было смотреть, как она ночью отдалась какому-то честному человеку, которого по навету осудили? Его другие каторжники уважали и слушались, поэтому она его и выбрала. Я к нему подобраться сама не смогла, не за что цепляться было. А она убедила, что это ты воруешь еду у соседей и доносишь о разговорах охране. Сдох ты, собака лютая, в болоте и могила твоя так и осталась без креста и имени.
Думаешь, эту жизнь доживешь спокойно до старости? Думал, не признаю тебя или сжалюсь, раз тело женское и доля незавидная? Нет, пес ты поганый! Я тебя через века буду находить. Во всех телах буду узнавать! — Мария опять захохотала безумным, каким-то дьявольским даже не хохотом, а грохотом.
Глава 12. Прощение
Маринка вдруг резко проснулась, а в следующую же секунду молния ударила в дерево, что раскинуло свою крону над Русалочьми воротами и оглушительно загрохотал гром, словно продолжения того хохота, что еще звучал в ушах.
«Безумный какой сон приснился, — мысли неслись вихрем. — Девица эта странная, царь, Малюта. Бред. Хотя странно, будто виновата я перед ней».
Не понимая, что происходит, она встала и пошла к воде – в голове билась одна мысль: надо умыться, смыть сон. Умыться. За несколько секунд перед глазами промелькнула вся ее никчемная жизнь, все бесплотные попытки обрести семью, отстранённость коллег и ее накрыла такая лютая тоска, что в глазах помутнело. Потом в голове зазвучал голос Марии: «Смысла дальше жить не хватило» и Маринка вдруг поняла, что в ее жизни больше нет никакого смысла. Даже жаль ей стало эту молодую дуреху, жизни не видавшую.
Она как во сне, встала на бревнышко и просто шагнула в воду.
Второй раз проснулась от того, что кто-то бил ее по щекам. Открыла глаза. На нее сверху смотрели глаз – темно-серые, обеспокоенные. Сама она лежала на траве, рядом на коленях сидел мужчина и пытался, видимо, привести ее в чувство.
— Очнулась? Ты совсем дура? Утопиться чтоли хотела? — глаза смеялись, хотя там в глубине продолжало плескаться беспокойство. – Там воды то по плечи! Тоже мне, русалка нашлась!
Маринка хотела было вскочить и высказать этому шутнику все, что думала о нем, о его вмешательстве и тупом юморе… Но не смогла. Вместо этого вздохнула, закрыла глаза и прижалась лицом к мокрой штанине. В голове мелькнуло: «Маш, прости меня за всю боль и горе, которые пришли к тебе через меня. А я прощаю тебя за месть твою страшную. Господи, как же все-таки хорошо жить»!