Быстрым шагом я пошёл в сторону остановки

Быстрым шагом я пошёл в сторону остановки. Скоро должен был подъехать рейсовый автобус. Сел в автобус и поехал домой.

Подходя к дому, подумал, что всё ещё боюсь встречи с Валеркой, но во дворе никого не было. Открыл дверь подъезда, открыл дверь квартиры и вошёл. Показалось, что я не был дома целую вечность.

Я поставил чайник , включил телевизор. Взял в руки телефон. Несколько пропущенных звонков. В первую очередь позвонил маме. Сказал, что всё в порядке, просто был в монастыре, а там нет связи. Она и удивилась, и обрадовалась. Но я не стал долго разговаривать,сказал, что ещё перезвоню.

Потом позвонил на работу, сказал, что приду часа через два. Меня, конечно, чуть-чуть поругают и скажут, чтоб всё успел сделать, что накопилось. Меня это не особо волновало.

Набрал Сашке, заодно заварил чаю.

— Сашка, обрадовался, о, Мишка, салам-пополам, ты куда пропал? Я не дозвонюсь второй день, иль ты всё в монастыре был?

— Ага, там.

— Ну ты даёшь, хлопец!

— Отдохнул, зато.

— Нет, мне там скучно, не могу долго.

— Ладно, давай заходи вечерком, посидим, потрещим.

Я выпил чаю и пошел в душ. Достал чистую одежду, оделся и решил пойти на работу. Зашел в кабинет, осмотрелся — как домой вернулся, всё привычно стояло на своих местах. Ну вот выслушал, отругали. Начались расспросы, где пропадал.

Лена потрогала мою денюжку на шее, сказала, что не знала, что нынче носят такие креативные обереги. Теперь, говорит, все проекты наши, хитро улыбнулась и застучала своими шпильками по кафелю в сторону выхода.

— Эх, хороша стерва, — в полголоса пропел Вовка, посмотрел тоже на пятисотку и сказал: — Суеверие это плохо, Михал-Алексеич, — и посеменил в свой кабинет.

Навстречу шла Вера Николаевна, заместитель директора.

— Михал-Алексеич, зайдите ко мне.

Я пошел за ней следом, прикрыв за собой дверь.

— Миша, зачем вы одели это? Снимите.

— Я не могу, простите, Вера Николаевна.

— Почему, Миша? Вы настолько верите в обереги и амулеты? Это не принесет вам денег и богатства.

— Вера Николаевна, понимаете, это не оберег и не амулет.

— Это мой грех, раньше он был внутри, а снаружи я носил крестик.

— А теперь грех снаружи ношу, а крест внутри.

Она молчала, смотрела на меня растерянно.

— Ну это как наказание в назидание.

— Ладно, идите, Миша, не морочьте мне голову, философ. Мне ещё работать.

Я вышел из кабинета.

Позвонил Сашка.— Валерка в больнице, ему операцию сделали вчера, сегодня можно к нему, — сообщил он мне.

Я сказал, что заскочу после работы.

Около пяти вечера я освободился. Почти все смотрели на меня сегодня на работе, как на прокажённого или странного, или больного, потерявшего рассудок из-за пятисот рублей, висевших у меня на шее. Я думал, что это ничто по сравнению с тем, как посмотрю я в глаза Валерке при встрече. Я шел пешком с полкилометра, и за это время решился-таки повиниться перед Валеркой, но слова не мог подобрать — с чего начать и как сказать ему. Всё казалось неподходящим. И вот я уже перед палатой. Ноги как ватные, язык не слушается, пот выступил на лбу крупными каплями. Но отступать я не собирался и больше не собирался жить с такой тяжестью. Я понимал, что сейчас могу потерять лучшего друга навсегда, его доверие, и он больше не улыбнется мне никогда, мы не будем вспоминать наше детство и не сядем за чашечкой чая.

Я тихонько открыл дверь. Валерка лежал у окна, бледный и какой-то маленький. Я тихонько подошел и присел на стул, стоящий рядом с кроватью.

— Привет, Мишка, — улыбнулся Валерка.

Я опустил глаза.

— Привет, — еле выдавил из себя.

— Валер... Я это...

— Виноват, короче...

Я не знал, как сказать слова, мысли путались.

Валерка потрогал рукой пятьсот рублей, потом нагнул мою голову и снял с моей шеи эти злосчастные пятьсот рублей. Смотрел то на купюру, то на меня. Мы молчали, казалось, целую вечность. Я никак не мог сосредоточиться, чтобы найти, что сказать, сердце выпрыгивало из груди.

Вдруг Валерка сам начал говорить: