С дерева откуда-то сверху прибежала белочка, протянула передние лапки, схватила что-то с ладони монахини и быстро убежала

С дерева откуда-то сверху прибежала белочка, протянула передние лапки, схватила что-то с ладони монахини и быстро убежала. Такое маленькое лесное чудо, я стоял и улыбался как полоумный. Я не хотел это нарушать и развернулся назад. Вечерело. Позвонил колокол к вечерней службе. Я зашёл на монастырское кладбище. Высокие деревянные кресты с именами, без фото. И фонарики рядом. Я сел на скамейку. На душе висел тяжелый груз, и я подумал, что это скорее навсегда. Ничего не исправить и не вернуть.

Я не заметил, как монахиня села рядом и молча смотрела. Я посмотрел ей в глаза. Простое лицо, голубые глаза, открытый, сочувствующий взгляд.

— Вы хорошо себя чувствуете? Лицо у вас бледное, а глаза красные.

— Всё в порядке, я здоров. Немного устал.

— Скажите, а в монастыре можно остаться на пару дней?

...Я сам даже не ожидал, что спрошу это, но пришло вдруг в голову и спросил. Кто менядёрнул, не знаю.

— Да, можно. Пойдемте, я покажу вам келью и дам ключи. После вечернего правила приходите в трапезную.

Я даже не думал, что можно остаться и ещё и покормят. Я шёл за монахиней и думал, как же Бог мог не только терпеть, но и позволить мне остаться здесь. Почему матушка так ласково разговаривает со мной? Мне не верилось, что это происходит со мной. Я как будто смотрел со стороны и удивлялся, почему никто не видит во мне мошенника и вора. Я чувствовал, что у меня будто каменное сердце, которое почему-то не хочет раскаяния. Вот я почему-то не чувствую стыда или чувствую, но не так, как должен.

Меня поселили в уютной комнате-келье. Две кровати, две тумбочки, шкаф. Через две такие же комнаты — душ, туалет, стиралка.

После вечернего правила мы пошли в трапезную. Ужин мне понравился, хотя еда и была постной. После ужина я попрощался с другом — они возвращались домой. А я остался.

И после ужина я опять бродил по аллеям, вышел к пруду. Присел на камушек и смотрел на луну, звёзды, на иву, склонившую свои ветви к воде. Потом я снова пошел гулять по тропинкам. Оказавшись возле маленькой часовенки, я остановился и решил зайти. Тихонько открыл дверь и вошёл. Лампадка на подсвечнике едва освещала огромную мозаичную икону Божьей Матери, занимающую всю стену. Перекрестился и просто стоял, рассматривал, трогал руками маленькие квадратики, блестевшие каким-то теплым, ласковым светом. Вспомнил, как мама молилась вечерами перед такой же, только маленькой иконой. Никак не мог вспомнить слова: вроде бы «Просвети нас светом Сына Твоего...» — тихонько пела она, и я засыпал. Никогда не молился, не понимал, зачем это. Ведь Бог и так всё видит и знает. А сейчас я даже и сам не знал, что мне нужно и чем конкретно можно мне помочь.

Решил идти спать. Я быстро уснул и проспал всю ночь, мне ничего не снилось. Проснулся за пару минут до звонка будильника. Сходил на службу в храм. Там внимательно слушал, о чём поют. После службы пришёл в трапезную и подошёл к матушке, с которой встречался накануне. Я спросил: «Может, смогу чем-то помочь?»

Она дала мне задание перетаскать овощи в подвал. Затем подмести дорожки. Потом сказала: «Отдохни!» — и я прошел в глубь по аллее, там среди деревьев сел на лавочку и снова вспомнил про Валерку. Мне вновь стало тяжело и больно: я отдыхал тут, отвлекся и забыл, что обидел друга.

Матушка снова появилась неожиданно. Села рядом. Мы сидели молча. Она достала семечки из кармана и положила на ладонь. Я подумал, что птицы не станут брать семечки, испугаются меня. Но они сначала осторожно, потом всё смелее подлетали и клевали с ладони. Я боялся шелохнуться. Какой нужно быть доброй и терпеливой, чтоб птицы доверились!

Они не сразу доверились мне, — сказала монахиня, будто читая мои мысли. Мне вдруг захотелось рассказать ей всё. Но стало страшно: вдруг она меня выгонит из монастыря? И я поднялся, сказал «Пойду в келью.»

Я всегда делился с Валеркой своими проблемами: он был рассудительным, и я считал его мнение объективным. Иногда мы спорили, как правильно поступить, иногда я просто прислушивался к его мнению.