Дверь захлопнулась с такой силой, что со стены в прихожей упала небольшая акварель. Наташа прислонилась к косяку, закрыв глаза. Её сердце колотилось так, будто пыталось вырваться из груди. В ушах всё ещё звенел голос Ирины Степановны: хлёсткий, уверенный, полный права собственности не на квартиру, а на саму жизнь Наташи.
— Спокойно, — прошептала она себе, но пальцы сами сжались в кулаки. — Спокойно.
Она прошла в гостиную, где всё ещё витал запах дорогих духов бывшей свекрови — тяжёлый, удушливый, как воспоминания. Наташа распахнула окно, впуская свежий осенний воздух. Холодный ветерок разгонял дым скандала.
Ей следовало ожидать этого визита. После смерти Сергея прошло всего три месяца. Три месяца тишины, которую сегодня взорвала Ирина Степановна своим появлением на пороге.
Звонок в дверь прозвучал как сигнал тревоги. Наташа вздрогнула. Неужели она вернулась? Она подошла к глазку. На площадке стояла соседка, баба Катя, с пирогом на тарелке, прикрытый салфеткой в горошек.
— Открывай, Наташ, видела, у тебя гости были не самые приятные, — донёсся через дверь хрипловатый голос.
Наташа открыла. Баба Катя, мудрая, видавшая виды женщина лет семидесяти, сразу обняла её одной рукой, не роняя пирог.
— Всё слышала, милая. Стены не только глаза, но и уши имеют в наших хрущёвках. Пирожок с вишней. Лечит все душевные недуги лучше валерианки.
— Спасибо, Катя… — голос Наташи дрогнул.
— Не благодари.
Они сели на кухне. Баба Катя разлила принесённый в термосе чай. Наташа, сжимая тёплую кружку в ладонях, наконец выдохнула.
— Она заявила, что квартира по совести должна принадлежать её сыну. Вернее, теперь уже её внуку, Андрюше.
— А по закону? — спросила Катя, прищурившись.
— По закону она моя, — твёрдо сказала Наташа. — Мы с Сергеем её приватизировали уже после свадьбы. В равных долях. Его долю он завещал мне. Всё оформлено.
— Совесть и закон — редко соседи по площадке, — вздохнула старушка. — А что насчёт внука? Как он?
Андрей. Андрюша. Ему десять. Он сейчас у Ирины Степановны, потому что Наташа… Наташа не могла. После похорон отца мальчик закрылся, ушёл в себя. А она утонула в собственном горе и бумагах. Ирина Степановна забрала его «на время», которое незаметно растянулось.
— Он мой сын, — тихо сказала Наташа. — Я его люблю.
— Это не оспаривается. Но любовь иногда нуждается в квадратных метрах, особенно в глазах свекрови, — заметила Катя. — Ты что собираешься делать?
Наташа не успела ответить. В дверь снова позвонили. На этот раз резко, настойчиво.
— Боже, целая делегация, — пробормотала баба Катя, направляясь к двери. — Кого ещё принесло?
За дверью стоял Дмитрий, брат Сергея. Его лицо, так похожее на лицо покойного, было искажено неприязнью.
— Наталья, — начал он, не утруждая себя приветствием, переступив порог. — Мама рассказала. Ты, как я понимаю, намерена действовать по-хамски.
— Здравствуй, Дима, — холодно ответила Наташа, вставая между ним и гостиной. — Я действую по закону.
— Закон! — фыркнул он. — Твой закон оставит моего племянника без крыши над головой! Мама в двушке в Люберцах, я в общаге. Где жить Андрею? У тебя? Ты уже новую пассию, говорят, нашла!
Воздух на кухне сгустился. Баба Катя кашлянула.
— Молодой человек, тон пониже. Это не пивная.
— Не ваше дело! — огрызнулся Дмитрий, но всё же сбавил пыл. — Наташа, будь человеком. Продай квартиру, возьми свою долю, а наши деньги отдай нам. Мама купит что-то поближе, будет жить с Андрюхой.
— Это мой дом, — сказала Наташа, и её голос впервые за день зазвучал с ледяной твёрдостью. — Здесь всё, что осталось от моей жизни с Сергеем. Здесь вырос Андрей. Я никуда не переезжаю.
— Ты эгоистка! — закричал Дмитрий. — Сергей бы тебя не узнал! Он своего сына ни за что бы на улицу не выгнал!
Удар был низким и точным. Наташа побледнела. Баба Катя встала, её старый стан выпрямился.
— Вон, — сказала она тихо, но так, что Дмитрий отшатнулся. — Сию секунду вон из этой квартиры. А не то я, старый балбес, тебя метлой выпровожу, да так, что твоя же мама не узнает.
Дмитрий постоял, пошевелил губами, но под острым взглядом старухи сдался. Он бросил Наташе последний злобный взгляд и вышел, хлопнув дверью.
Тишина, наступившая после его ухода, была оглушительной. Наташа медленно опустилась на стул. В глазах стояли слёзы, но она их не проливала.
— Вот видишь, — сказала баба Катя, снова наливая чай. — Война объявлена. Ты готова?
— Нет, — честно призналась Наташа. — Но отступать некуда.
На следующий день пришло официальное письмо от адвоката Ирины Степановны с требованием в досудебном порядке решить вопрос о «надлежащем обеспечении жилплощадью несовершеннолетнего ребёнка, имеющего право на долю в имуществе покойного отца». Язык был сухой, угрожающий.
Наташа наняла своего адвоката, молодую, но дерзкую женщину по имени Алла. Та, изучив документы, лишь усмехнулась.
— Они блефуют. Права на квартиру у ребёнка нет, кроме права пользования, пока он здесь прописан. А он прописан. Они пытаются надавить на эмоции, чтобы вы добровольно отказались. Не поддавайтесь.
Но не поддаваться было сложно. Особенно когда вечером позвонил Андрей. Его голос в трубке звучал чужим и далёким.
— Мам, бабушка говорит, что мы, возможно, переедем в твою квартиру. А ты куда-нибудь уедешь. Это правда?
У Наташе перехватило дыхание.
— Нет, сынок, это неправда. Это мой дом. И твой тоже. Ты хочешь вернуться?
На той стороне провода повисла пауза.
— Не знаю. Здесь тихо. У бабушки хорошо. Но… Я соскучился по своей комнате.
— Тогда приезжай. В любой момент.
— Бабушка говорит, что ты злая сейчас. Что ты выгоняешь нас.
— Андрюша, я не выгоняю никого. Я просто защищаю наш дом. Твой и мой. Пойми.
Он не понял. Он просто сказал «ладно» и положил трубку. Наташа плакала всю ночь. Она чувствовала себя в ловушке. С одной стороны — память о муже, стены, которые помнили их смех, первые шаги сына, планы на будущее. С другой — живой, любимый сын, которого у неё на глазах отвоёвывали, используя как живой щит.
Кульминация наступила через неделю. Ирина Степановна явилась снова, но не одна. С ней был Андрей. Мальчик стоял, опустив голову, и не смотрел на мать.
— Наташа, я привела его, чтобы ты посмотрела, кого обижаешь, — начала свекровь пафосно. — Посмотри в глаза своему ребёнку и скажи, что твои метры дороже его будущего.
— Мама, прекрати, — тихо сказала Наташа, глядя на сына. — Андрей, иди в свою комнату. Твои игрушки на месте.
Мальчик взглянул на бабушку. Та кивнула. Он молча проскользнул в коридор.
— Я требую, чтобы ты подписала соглашение, — Ирина Степановна положила на стол папку. — Мы оценили квартиру. Твоя половина — это хорошие деньги. Бери и начинай новую жизнь. Оставь нам прошлое нашей семьи.
— Вашей семьи, Ирина Степановна? — Наташа подняла глаза. В них горел холодный огонь. — А я что? Посторонняя? Я десять лет была женой вашему сыну! Я родила ему ребёнка! Я сидела с ним ночами в больнице, когда у него был аппендицит! Я провожала его на работу и встречала! Где вы были? Вы появлялись раз в месяц с критикой и советами! Это моё прошлое! Моя жизнь!
— Твоя жизнь теперь с другим! — вскрикнула старуха. — Я видела, как он тебя провожал! Новый кавалер! А мой Серёжа в земле не остыл!
— Не смейте! — голос Наташи взорвался, сорвавшись с шёпота на крик. — Не смейте говорить о нём! Вы думаете, я не знаю, почему вы так цепляетесь за эту квартиру? Потому что сам Сергей ушёл от вашей гиперопеки сюда! Потому что здесь он был счастлив без вашего контроля! Вы хотите не квартиру, вы хотите вернуть его! Но его нет! Нет!
Она задыхалась. Из комнаты выскочил Андрей, испуганный. Он видел, как мать, всегда сдержанная, кричит. Видел, как бабушка бледнеет.
— Вас нет! — продолжала Наташа, уже не сдерживаясь. — Вы пытаетесь через эти стены, через этого мальчика вернуть себе сына! Но вы потеряли его давно! И теперь вы теряете внука! Потому что я не отдам ему квартиру, я заберу его! Сегодня же!
— Нет! — в ужасе вскрикнула Ирина Степановна, хватая внука за руку. — Я не отдам! Ты не мать! Ты эгоистка!
— Я его мать! — прогремело в квартире. — И по закону, и по совести! А вы… вы просто несчастная женщина, которая не умеет любить иначе, как обладая. Уходите. Сейчас. И если вы ещё раз попытаетесь отнять у меня сына, я не просто буду защищаться. Я наступлю.
Ирина Степановна отступила под этим напором. Что-то в Наташе, в её прямом взгляде, в дрожи рук, сжатых в кулаки, сломало её. Она выпустила руку Андрея.
— Ты пожалеешь, — прошипела она, но это уже звучало как последний, пустой выстрел.
— Возможно. Но это будет мой выбор и моя ошибка.
Дверь закрылась за свекровью. В квартире воцарилась тишина. Андрей стоял посреди гостиной, дрожа.
— Мама, я испугался, — тихо сказал он.
Наташа подошла и опустилась перед ним на колени, обняв его. Он не отстранился.
— Я тоже испугалась, сынок. Очень. Но иногда нужно кричать, чтобы тебя услышали. Прости, что впутала тебя в это.
— Бабушка говорила, что ты нас больше не любишь. Что у тебя новая семья будет.
— Я люблю тебя больше всего на свете. И эта квартира, она важна не стенами. Она важна тем, что здесь мы были семьёй с папой. Здесь твоё детство. Я не хочу, чтобы её продавали и делили, как какую-то вещь. Я хочу, чтобы ты всегда знал, что у тебя есть дом. Настоящий. Твой.
Он прижался к её плечу, и Наташа почувствовала, как по его щеке скатывается слеза.
— Я хочу остаться с тобой, — прошептал он. — У бабушки скучно. И она всё время плачет о папе.
— Оставайся. Всегда. Это твой дом.
Они сидели так долго, в тишине, где наконец утихли отголоски скандала. Битва, возможно, была не окончена. Юридические письма ещё придут. Но главное сражение — за сына — Наташа выиграла. Не угрозами и не законами, а тем, что нашла в себе силы встать и прокричать свою правду. Иногда совесть говорит не шёпотом, а полным, яростным голосом. И этот голос, прозвучав, расставил всё по своим местам: квартира была лишь камнем преткновения, а настоящей ценностью был мальчик, который сейчас крепко обнимал свою мать, наконец-то поняв, что его дом — это не стены, а она.