Первые премьерные показы спектакля (12+) по культовой трагедии Уильяма Шекспира "Гамлет" (12+) прошли в Приморском академическом краевом драматическом театре имени А.М. Горького 30-31 января 2026 года. Осуществил постановку молодой режиссер, актер Московского академического театра сатиры Альберт Хасиев. В постановочную группу также вошли Андрей Климов (художник-постановщик, Москва), Владимир Пивовар (художник по свету, Москва), Альберт Альбертс (хореограф, Москва), Михаил Марченко (постановщик боевой хореографии) и Станислав Буров (музыкальное оформление, Москва). В спектакле, который смотрел автор рецензии обозреватель ИА PrimaMedia Александр Куликов, роли исполняли: Владислав Яковлев (Гамлет), Наталья Овчинникова (Гертруда), Сергей Лисинчук (Клавдий), Валентин Запорожец (Полоний), Ксения Голубева (Офелия), Артем Агафонов (Лаэрт), Евгений Вейгель (Призрак), Дмитрий Сирота (Горацио), Евгений Сидоров (Розенкранц), Никита Бокор (Гильденстерн), Александр Темнов (Озрик), Сергей Миллер (Могильщик), Сергей Коврижных (Марцелл), Леонид Смагин (Бернардо), Александр Запорожец (Первый артист), а также Петр Мартыненко, Денис Марохин, Владислав Орлов и Ярослав Янковский (артисты).
Курировал постановку художественный руководитель Приморского академического краевого драматического театра имени А.М. Горького Народный артист России Ефим Звеняцкий.
Спектакль-мальчишник. Почему?
Да потому что при всей депрессивности истории, поведанной миру Шекспиром (или не Шекспиром) в дошедших до нашего времени вариантах (Quatro 1, Quatro 2, Folio 1), в спектакле, который создал Альберт Хасиев для Приморского драмтеатра имени Максима Горького, много игры, живости, актерского комикования, et cetera.
Во-первых.
А во-вторых, главные роли играют молодые актеры (Гамлет, Лаэрт, Горацио, Офелия) или актеры, выглядящие моложе их персонажей (Гертруда, Клавдий, Полоний), или актеры, умеющие быть молодыми независимо от возраста (Призрак, Первый артист, Могильщик).
Режиссер, как показалось, хотел, чтобы актеры играли свои роли, оставаясь при этом актерами, которые играют свои роли. То есть чтобы между актером и образом оставался какой-то зазорчик, позволяющий актерам не только быть персонажами, но и каким-то образом комментировать то, что они как актер делали на сцене.
"Старый друг!" — приветствует Гамлет Первого артиста, и они устраивают шутливую потасовку. При этом "Первый артист" — в реальности мастер "Гамлета" на театральном факультете Дальневосточного институту искусств, не раз объяснявший своим студентам суть актерского мастерства отрывком из "Гамлета":
Не страшно ль, что актер проезжий этот
В фантазии для сочиненных чувств,
Так подчинил мечте свое сознанье,
Что сходит кровь со щек его, глаза
Туманят слезы, замирает голос
И облик каждой складкой говорит,
Что он живет! А для чего в итоге?
Из-за Гекубы! Что он Гекубе?
Что ему Гекуба? А он рыдает.
В спектакле выпущены наставления Гамлета актерам, которые присутствует в пьесе. В частности такие: "Говорите, пожалуйста, роль, как я показывал: легко и без запинки. Если же вы собираетесь ее горланить, как большинство из вас, лучше было бы отдать ее городскому глашатаю. Кроме того, не пилите воздух этак вот руками, но всем пользуйтесь в меру. Даже в потоке, буре и урагане страсти учитесь сдержанности, которая придает всему стройность".
"Продолжение цитаты
Однако и без лишней скованности, во всем слушайтесь внутреннего голоса. Двигайтесь в согласии с диалогом, говорите, следуя движениям, с тою только оговоркой, чтобы это не выходило из границ естественности.
Каждое нарушение меры отступает от назначения театра, цель которого во все времена была и будет: держать, так сказать, зеркало перед природой, показывать доблести ее истинное лицо и ее истинное — низости, и каждому веку истории — его неприкрашенный облик.
Если тут перестараться или недоусердствовать, несведущие будут смеяться, но знаток опечалится, а суд последнего, с вашего позволения, должен для вас перевешивать целый театр, полный первых.
Уильям Шекспир, "Гамлет, принц датский" (12+).
Но зачем наставления, если именно так и произносится в спектакле монолог про "свирепого Пирра". Для знатоков. Без завываний, не горланя, не пиля руками воздух. Действие "опускается" до уровня естественности. В высоты на землю, с земли — под землю. Средой обитания становится уже и не "образцовая тюрьма" со множеством арестантских, темниц и подземелий, а Чистилище, куда попадают вновь прибывшие души грешников. Одна за другой. Призрак, Полоний, Офелия, Розенкранц и Гильденстерн, Гертруда, Клавдий, Лаэрт и, наконец, сам Гамлет. Но при этом каждый из них проходит свой собственный круг "сердечных мук и тысячи лишений, присущих телу".
Ни избежать этому никому. Даже какому-нибудь Озрику, мелкой придворной сошке, которую, после произнесения им нужной реплики заворачивают в кусок красной ткани и выносят, словно японскую куколку, вон (метафора разворачивается — куколка-игрушка теперь еще и куколка бабочки).
Конечно, это метафора, в основе которой лежит история превращения японской игрушки-укладки ситифукудзин ("семь богов счастья") в русскую матрешку. Тем самым подчеркивается, что, уйдя в небытие, Полоний на самом деле никуда не уходит, а только меняет оболочку. Был Полоний — стал Озрик.
Жестокая шутка в духе разгульного мальчишника. Воскресить покойника. Превратить мужчину в женщину. Пройтись колесом… Конечно! Устроить поединок-танец… А как же! Для вашей милости всё, что угодно. Свет, музыка, веселые игры, которые вдруг затевают актеры, разнообразное выражение чувств. Если Гамлет сходит с ума, значит он и вправду сходит с ума, если грустит, значит грустит, если ненавидит, то от всей души. Если Клавдий боится быть убитым Гамлетом, так и страх его подобен дрожанию осиновых листьев. Малейшее дуновение ветерка и "Ой, боюсь-боюсь". И всё через метафору, ни слова в простоте. Свойство характера самого режиссера? Или мы сами такими стали? "Она (простота) всего нужнее людям, но сложное понятней им" (Борис Пастернак).
Зачем метафоры?
Однако в этом театральном мальчишнике немало метафор. Гамлет читает монолог, находясь в могиле (он еще там чаек попивает, угощая им заклятых друзей Розенкранца и Гильденстерна, которые пока еще живы). Полоний наставляет Офелию, покачивая ее на качели, как, видимо, наставлял еще в детстве ("приятное с полезным").
Или вот выходит Клавдий, чтобы прочесть свой "покаянный" монолог, и прямо к нему с характерным звуком, каки ранее качели к Офелии, спускается трапеция с решеткой. Смертельный номер! Без страховки! Именно из-за решетки звучат слова: "Удушлив смрад злодейства моего, На мне печать древнейшего проклятья: Убийство брата". И Гамлет всё это слышит!
Ранее, в первом действии, Гамлет берет с Горацио, Марцелла и Бернардо клятву молчать о Призраке. Они клянутся, а на заднем плане появляются четыре артиста бродячей труппы (они же четыре артиста миманса, которые постоянно везде появляются, дабы бессловесно, одними пластическими средствами и танцами комментировать события). На этот раз четыре артиста одеты к черные бурки и черные папахи ("Ай, мамой клянусь! Кинжалом деда клянусь! Ничего про батоно Призрака не скажу").
А сам Призрак ломает все каноны. Невысокий, невеличественный, совершенно домашний, сидит он с Гамлетом на леревянных мостках, калякает о том о сем с сыном, рассказывает ему байку о бесчеловечном убийстве убийств, и настоящие человеческие слезы появляются на глазах его. Потом уже, во время диалога Гамлета и Гертруды, сын покажет матери медальон с изображением убитого отца и потребует сличить одного брата с другим. А сравнение-то, если иметь в виду рост, внешность, поведение, как раз в пользу Клавдия. Но всё равно Гамлет-старший — настоящий король. И королева это признает. Ибо величие бывает мнимым (во внешности) и настоящим (по поведению). Тоже метафора. Непростая, но метафора.
Более развернутая метафора — перышки, которых нет у Шекспира, но которые присутствуют в спектакле. С их помощью Гамлет выпытывает у Розенкранца и Гильденстерна, по своей ли воле прибыли те в Эльсинор, или за ними посылали.
Гамлет щекочет перышками ноги виттенбергских дружков, которых он, шутя, связал. И те не выдерживают: признаются со смехом, что за ними посылали. А через некоторое время Розенкранц и Гильденстерн дают показания на Гамлета Клавдию, едва завидев в его руках перышко. Все смеются, включая Гертруду.
Выходит, во дворце полно шпионов, и всё, что там ни творится, становится достоянием Клавдия. С другой стороны, он не может не одобрять приступы изощренного садизма по отношению к слугам, проявляемого принцем. Это делает Гамлета похожим на самого Клавдия.
"А вот знаменитая история с флейтой
Гамлет. Что это вы вьётесь вокруг меня, как будто хотите загнать в какие-то сети? Я что-то не понял. Ну, да все равно. Вот флейта. Сыграйте на ней что-нибудь.
Гильденстерн. Принц, я не умею.
Гамлет. Пожалуйста.
Гильденстерн. Уверяю вас, я не умею.
Гамлет. Но я прошу вас.
Гильденстерн. Но я не знаю, как за это взяться
Гамлет. Это так же просто, как лгать. Перебирайте отверстия пальцами, вдувайте ртом воздух, и из нее польется нежнейшая музыка. Видите, вот клапаны.
Гильденстерн. Но я не знаю, как ими пользоваться. У меня ничего не выйдет. Я не учился.
Гамлет. Смотрите же, с какою грязью вы меня смешали. Вы собираетесь играть на мне. Вы приписываете себе знание моих клапанов. Вы уверены, что выжмете из меня голос моей тайны. Вы воображаете, будто все мои ноты снизу доверху вам открыты. А эта маленькая вещица нарочно приспособлена для игры, у нее чудный тон, и тем не менее вы не можете заставить ее говорить. Что ж вы думаете, со мной это легче, чем с флейтой? Объявите меня каким угодно инструментом, вы можете расстроить меня, но играть на мне нельзя.
Но Гильденстерн пробует. Играет на невидимой флейте. В конце концов звучит музыка. И далее музыка невидимой флейты преследует всех, с кем сталкивается Гильденстерн. Словно Эльсинор превращается в учреждение, в котором по наущению отставного регента хора в треснувшим пенсне все совслужащие вновь и вновь затягивают: "Славное море священный Байкал..."
"Господа, вы хотели играть на мне, даже отдельный кружок для этого организовали. А играть на вас буду я!" Развязка близка, и для вас она будет ужасна, о, несчастный Розенкранц и несчастный Гильденстерн.
Зачем метафоры спектаклю? А зачем метафоры стихам? Зачем метафоры обыденной речи? (На самом деле обыденная речь полна метафор, их так много, что мы даже их не замечаем). Метафора бывает красивой, но не должна быть только для красоты, точнее, красивости. Главная цель метафоры — объяснить нам что-то, пока еще не понятное, с помощью того, что уже нам понятно.
С Гамлетом та же история. Как метко заметил один знакомый, "у каждого зрителя в голове свой Гамлет. И этого "сферического" Гамлета в вакууме очень сложно перебить авторской задумкой". (Еще сложнее, если существует не Гамлет в вакууме, а Гамлет, оформившийся в некоем театральном или киношном образе).
Что делает режиссер? Сочиняет свою концепцию, подбирает музыку, усиливает визуальный ряд (костюмы, декорации, игра света, хореография, боевые сцены, миманс, особый темп). Для чего? Удивить? Поразить? Застолбить? Изобрести новизну?
Нет, не для этого, как мне кажется. Оживить. Обновить историю. Актуализировать. Напомнить, что, согласно Шекспиру, что цель театра "во все времена была и будет: держать, так сказать, зеркало перед природой, показывать доблести ее истинное лицо и ее истинное — низости, и каждому веку истории — его неприкрашенный облик".
Кажется, я уже цитировал стихотворение "Слова" (12+) Давида Самойлова. Если нет, сделаю это сейчас. Благо, в тему.
Красиво падала листва,
Красиво плыли пароходы.
Стояли ясные погоды,
И праздничные торжества
Справлял сентябрь первоначальный,
Задумчивый, но не печальный.
И понял я, что в мире нет
Затертых слов или явлений.
Их существо до самых недр
Взрывает потрясенный гений.
И ветер необыкновенней,
Когда он ветер, а не ветр.
Люблю обычные слова,
Как неизведанные страны.
Они понятны лишь сперва,
Потом значенья их туманны.
Их протирают, как стекло,
И в этом наше ремесло.
Мне кажется, метафоры как раз и позволяют протереть, как стекло, простые слова, мизансцены, сюжеты, те самые неизведанные страны, в которых нет затертых слов или явлений, но в которых живут потрясенные гении.
Вы можете ответить, чем Гильденстерн отличается от Розенкранца? А сделать так, чтобы они различались, можете? Может быть, как раз с этого и надо начинать. Ни "э-э-э, сказали мы с Петром Иванычем", а "э-э-э, сказал Петр Иванович" и "э-э-э, сказал Петр Иванович", потому что Добчинский далеко не Бобчинский — у Добчинского старший сын рожден вне брака, а у Бобчинскому мечтается, чтобы про него в Петербурге вельможи разные: сенаторы и адмиралы, а то и сам Государь — знали. Мол, живет в городе N такой Петр Иванович Бобчинский…
А это, согласитесь, уже характеры-с. Ну, как Полоний, примеривший вдруг датскую корону. Мол, есть дочь у меня, дочь, стало быть, моя, а принц Гамлет в нее влюблен, глядишь, женится и станет королем, а Полоний — дедом нового наследника. "Э-э-э!", — сказали мы с Розенкранцем-Гильденстерном.
Мой Гамлет
У Анатолия Эфроса в книге "Профессия: режиссер" (12+) есть рассказ о том, как он поехал в Америку, в Миннеаполис, с тем чтобы перепоставить там, в провинциальном Театре Гатри, "Женитьбу" (12+) Гоголя, которая имела грандиозный успех в Москве, в Театре на Малой Бронной (Кочкарева играл Михаил Козаков, Подколесина — Николай Волков, Агафью Тихоновну — Ольга Яковлева).
В свободное от репетиций время Эфрос посмотрел в Театре Гатри постановку "Гамлета". Это была такая добрая английская традиционная постановка. Актеры работали в высшей мере профессионально, реплики подавали с хорошей дикцией, нужными интонациями и паузами, двигались по сцене и делали жесты, как полагается. Но в их игре не было откровения, не было поиска и находок. По сути, это было чтение по ролям, только в костюмах и с декорациями.
Сидящие в зале добропорядочные американцы, представители среднего класса, вежливо на всё это смотрели. Они пришли посмотреть "Гамлета", потому что каждый культурный человек должен хоть раз в жизни посмотреть "Гамлета" в театре. Придут гости, или сам пойдешь в гости, — обязательно скажешь: "А мы "Гамлета" смотрели". — "Ну и как?" — "О, "Гамлет"!", — скажешь, и глаза этак вверх. А в ответ услышишь: "Ну, "Гамлет" есть "Гамлет". Словом, посмотреть "Гамлета" — это как машину новую купить или стиральную машину продвинутой модели. Или сервиз. Поставил на полку — и любуешься. А что тебе "Гамлет"? Что ты "Гамлету"?
Какого "Гамлета" ты сегодня принес домой из театра имени Горького? Что нового (необычного) он добавил твоему личному "Гамлету", который складывался у тебя всю жизнь?
Мой личный "Гамлет" появился, наверное, как у многих, в детстве. Было мне тогда лет 6-7, кажется. Бабушка (она работала учителем словесности в школе) зашла к нам в гости. Стала рассказывать о трех фильмах, которые недавно посмотрела в кинотеатре. Это была английская мелодрама о любви очень образованной и одинокой дамы и простого туповатого футболиста, французская комедия о том, как чей-то труп всё время возили в багажнике, пытаясь избавиться от него, и… "Гамлет" (12+) Козинцева.
У меня, пацана, от рассказа бабушки всё в голове перепуталось. Я решил, что она рассказывает об одном и том же фильме, где главного героя зовут Гамлет, он футболист, который кого-то за что-то убил и вот теперь возит в багажнике своего автомобиля, и что его играет Иннокентий Смоктуновский.
Поэтому, когда я впервые посмотрел "Берегись автомобиля" (12+), то решил, что это и есть то самое кино, о котором рассказывала бабушка. Смоктуновский все время ездил на автомобиле, время от времени становился Гамлетом, которому режиссер спектакля (Евгений Евстигнеев) говорил: "Товарищи, зрителей полный стадион!".
С тех пор образ Гамлета для меня крепко-накрепко связался с образом самого Смоктуновского.
В 1966 году Георгий Товстоногов сделал новую редакцию своего знаменитого спектакля "Идиот" (12+), пригласив на роль князя Мышкина Иннокентия Смоктуновского, который тогда работал уже в Москве. Но предстояли гастроли БДТ в Англию, и нельзя было ударить в грязь лицом…
Сохранился отрывок из этого спектакля, вернее, его телеверсии. Эпизод, где Мышкин, только приехавший в Россию из Швейцарии, является в дом генерала Епанчина, чтобы познакомиться с дальними родственниками. Епанчина играет Владислав Стржельчик, Ганю — Олег Борисов, нашедший для своего героя очень интересный штрих: волнуясь, тот натурально грызет ногти.
Критики писали о новом Мышкине Смоктуновского, что в этом образе проглядываются гамлетовские наработки ("Гамлет" Козинцева вышел на экраны в 1964 году). Но я, посмотрев, эпизод из воторого товстоноговского "Идиоа" (буквально на днях) увидел в Мышкине не Гамлета, а... Деточкина. И подумал: "Постшестидесятник Деточкин — Гамлет своего времени?" Он тоже борется с мироым злом, с Полониями, Гильденстернами и иже с ними.По-своему, но борется.
Между прочим, Зилов из "Утиной охоты" (12+) Александра Вампилова — тоже Гамлет (превращающийся в Клавдия). И у него есть своя Гертруда и своя Офелия (которую он посылает "в монастырь"). И свое "Быть или не быть?". И свое окончательное "Не быть". И даже выстрел. И превращение в рядового Гильденстерна — в пару к Официанту-Розенкранцу.
Гамлет — фигура особая. И в театре, и в жизни. Равно тому, как в жизни каждого человека есть такие обязательные вещи, как еда, сон, утоление жажды и проч., у нго есть необходимость размышлять о Гамлете.
Долгие годы мерилом для меня был "Гамлет" Козинцева и Гамлет Смоктуновского. Потом стали появляться другие "Гамлеты". И фильмы, и спектакли, и режиссеры, и актеры… "Гамлет" Франко Дзефирелли с Мелом Гибсоном в заглавной роли, "Гамлет" Кеннета Браны, "Гамлет" Юрия Бутусова, "Гамлет" Валерия Фокина… Эти постановки привносили что-то новое в интерпретацию старой, как мир, базовой истории.
И вот теперь я спрашиваю себя: "А что нового привнес мне "Гамлет" Альберта Хасиева в Приморском драмтеатре имени Горького?"
Быть или… быть, но по-другому
Наверное, в первую очередь — новое восприятие "Гамлета" человеком молодым (и актером молодым, и режиссером). Альберту 33 года, а Шекспиру, кстати говоря, когда он предположительно создавал "Гамлета", было где-то 36-37 лет.
Хасиев, как им было сказано в беседе, предшествующей премьере, делал спектакль в "молодых ритмах", поскольку для него было важно сегодняшнее, личное ощущение истории Гамлета, а не то традиционное, привычное нам по старым фильмам и спектаклям.
Но вот какая интересная мысль пришла в голову, когда Гамлет поднес кинжал к горлу Гертруды: "Наконец-то. Сейчас начнется превращение Гамлета из героя в антигероя, из Гамлета в Клавдия". Но происходит другое, смысл которого доходит позднее, через несколько дней после спектакля. Вспоминается, с каким неистовством актер, игравший Клавдия, произносил монолог-молитву. Как эти слова были близки нам, сегодняшним обитателям Эльсинора.
Давайте признаем честно: монолог Гамлета, хоть в переводе Лозинского, хоть в переводе Пастернака, давно уже не понятен нам. Написанный вроде бы просто, внятным языком, да еще и художественно прочитанный, монолог вроде бы должен внушать нам положенную мысль: "Быть или не быть — значит жить или не жить". Но убеждать нас в этом не нужно. Мы уже выбрали "жить", то есть "быть". Так зачем нас лишний раз уговаривать?
Но в трагедии есть еще одно "быть" — "быть" Клавдия. Три К — корона, край и королева. И наше "быть" — это "быть" Клавдия.
"Цитата
Мы молимся, чтоб Бог нам не дал пасть
Иль вызволил из глубины паденья.
Отчаиваться рано. Выше взор!
Я пал, чтоб встать. Какими же словами
Молиться тут? "Прости убийстве мне"?
Нет, так нельзя. Я не вернул добычи.
При мне все то, зачем я убивал:
Моя корона, край и королева,
За что прощать того, кто тверд в грехе?
У нас нередко дело заминает
Преступник горстью золота в руке,
И самые плоды его злодейства
Ест откуп от законности. Не то
Там, наверху. Там в подлинности голой
Лежат деянья наши без прикрас,
И мы должны на очной ставке с прошлым
Держать ответ. Так что же? Как мне быть?
Покаяться? Раскаянье всесильно.
Но что, когда и каяться нельзя!
Мучение! О грудь, чернее смерти!
О лужа, где, барахтаясь, душа
Все глубже вязнет! Ангелы, на помощь!
Скорей, колени, гнитесь! Сердца сталь,
Стань, как хрящи новорожденных, мягкой!
Все поправимо.
Монолог Клавдия. "Гамлет, принц датский". Уильям Шекспир
Признаемся честно. В большинтве своем мы Клавдии. Как ни горько это звучит (А если сладко?). Потому нас и бесит этот слабак Гамлет. Дай Бог, чтобы бесил и дальше! Беси, Гамлет, беси… В Приморской Горьковке — Шекспир!